CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная arrow Подшивка arrow 1999 arrow Теоретический журнал "Credo" arrow Разочарование,В.И. Красиков
Разочарование,В.И. Красиков

В.И. Красиков,

доктор философских наук

РАЗОЧАРОВАНИЕ

           Человек – существо зачарованное. Может быть, в этом его отличие от животных. Последние живут в только “реалистическом мире”, чей реализм задан жесткой корреляцией видовых генетических программ поведения и соответствующих условий обитания. Животное не может “позволить себе” быть не от мира сего - изменение поведения неадекватно условиям выживания ведет к неблагоприятным следствиям, а то и к гибели. Иное дело человек. Создав достаточно рано свою, достаточно обширную и достаточно безопасную среду совместного обитания (поселения, города, культурные анклавы среди дикой природы, затем, изменяя “под себя” и ближайшее природное окружение), он получил возможность самоустраивать свою жизнь соответственно уже своим, “не от мира сего” устремлениям. Эти устремления глубоко органичны устроению человеческого сознания. О чем идет речь?
           Человек не просто обладает сознанием - способностью отражения мира в его существенных связях, творческого конструирования “рабочих” моделей мира (невозможно, да и не нужно, втискивать все гигантское количество информации опыта в наши образы мира) - для оптимизации выживания и самоутверждения. Это скорее его общевидовая способность. Кроме того, человек (как “каждый человек”) обладает и специфической организацией сознания - каждый раз его конкретно-авторской самоорганизацией, от “Я”. Другими словами, видит мир не вид, homo sapiens, а каждый раз конкретный человек. Разумеется, долгое время отдельный человек, как правило, был, как и в случае с животными, скорее “единицей”, выражающей целое (род, корпорацию, класс), но и тогда он всегда видел мир несколько иначе, чем те, кто рядом. Обладая “Я-организацией” сознания, т.е. воспринимая и мысля окружающее немного не так, как другие, любой человек всегда создает себе все-таки свой образ мира, даже если это в целом “копия” общепринятых представлений. И каждый любит и ценит это “свое” в понимании мира, считая это своим личным достижением, мудростью. Между тем, это есть не что иное как самоочаровывание, создание для себя тех значений мира, в которых мне, автору их, было бы лучше, спокойнее, радостнее, легче жить. Можно назвать это самообольщением - но это те чары, та толика “сладкой лжи”, без которой жизнь потеряла бы для человека свою последнюю ценность. Ибо жить со знанием того, что мир исключительно материален, прозаичен, удручающе обыденен, предсказуем, жизнь конечна и невозвратна, что ты – комочек органической слизи на захудалой планетке третьестепенной звездной системы где-то на окраине одной из бесчисленного множества галактик - довольно-таки неприятно.
           Однако сама “Я-организация” каждого сознания требует уникальности наперекор своей рациональной части. Если бы наше сознание организовано было как, к примеру, у муравьев - строго специализированно по носителям функций для целого либо стандартизованно, то, вероятно, и не было бы проблемы самозачаровывания.
           Между тем каждое “Я” неповторимо, даже если оно и никогда этого не способно по-настоящему осознать. Поэтому подспудно каждое “Я” стремится к обособлению и самоутверждению - пусть даже и в простых, примитивных формах. Каждый стремится иметь “свой взгляд”, “свое мнение” на мир, события и свои поступки. И это для него, независимо - человек это западной или восточной культуры (в последней это проявляется, может быть, скорее в иных формах), жизненно важно. Но что это - миры индивидуальных сознаний - как не самозачаровывание? Люди создают свои миры. Конечно, чужие сознания для нас тайна, но всякий раз понимая право других на создание “своей вселенной”, мы полагаем все же “свою” в качестве наиболее вероятностного из вероятных миров (других сознаний), наиболее приближенного к “реальности самой по себе”.
           Что такое самоочаровывание? Собственно под “чарами” понимались в англосаксонской мифологии искусственно созданные муляжи-образы реальности, насылаемые на людей более древним волшебным народом Земли – эльфами. Чары изменяли восприятие и мышление людей, заставляя их принимать мир так, как того желали эльфы. Подобными же “эльфами” являются наши всегда конкретно-исполненные (хотя и имеющие, вместе с тем, определенную антропологическую типизацию), всегда к чему-то конкретно стремящиеся души (“Я). Таким образом, очаровывают нас, во-первых, наши “Я” - давая каждый раз личностно-пристрастный образ мира и нас, значимых для мира и для других людей.
           Самоочаровывание производно и от другого имманентного качества нашего сознания, и именно сознания, а не нашего организма. Наш организм, конечно же, существует в непосредственном контакте со своим окружением - в режиме отношений “стимул – реакция”. Но вот сознание существует в режиме опосредованного, символического отношения к реальности. Человек в сознании имеет дело не с непосредственной реальностью, а с той, значения которой он сам отчасти создает и, в большей мере, усваивает из общественного сознания в ходе социализации. Причем, если в первом случае речь шла о личностно-пристрастных образах мира, где в центре - эльфийское “Я”, которое “припорашивает” мир собственной значимостью, то здесь мы имеем в виду способность выдающихся сознаний генерировать такие “картины мира”, которые становятся парадигмальными для многих людей.
           Дело в том, что наряду с общей, присущей всем нормальным людям, “первичной верой” (= “естественной установкой”) в объективность окружающей повседневной действительности, многие еще обладают и “вторичной верой”. Вторичная вера - это вера в существование наряду с привычной материальной действительностью и более важного идеалистического мира - мира идей, Бога, космического сознания и пр.
           Полагают эти “идеалистические миры”, т.е. вначале формируют у себя в сознании, искренне веря в него, затем пропагандируя его другим людям, - выдающиеся личности: философы, религиозные деятели, ученые, литераторы. Затем, эти миры легитимируются в конфессиональном (устроение мироздания Иеговой, Дао, Брахманом или Аллахом) или профессиональном сознании (в философии, например, как “интеллигибельная реальность”, “эйдетическая реальность”) как “сама реальность” - “истинная”, в отличии от “предрассудков толпы”. В подобных “идеалистических мирах” живут, веря в их объективность и подлинность, большие массы людей. В основании массовой “вторичной веры” (первая, напоминаем, здравый рассудок, убежденный в независимости от нас окружающей материальной действительности) лежит все то же “первородное” стремление нашего конечного “Я” (самосознания) утвердить себя среди чуждого ей материального мира, найти в нем более глубинное, родственное себе основание и через приобщение к нему продлить свое бытие до безразмерности “вечности”.
           Следует подчеркнуть, что “чара”, “зачарованность” - не есть синонимы “заблуждения”, “лжи”. Зачарованный человек живет в таких же реалиях, как и все предыдущие и последующие поколения людей. Мы всегда зачарованны - что означает неизбежное последующее разочарование и новое зачаровывание. Субъекты полагания чар, т.е. люди с богатым воображением, силой воли, интеллекта и убеждения, которые предлагают и пропагандируют свое миропонимание, свои рецепты “верного пути, стиля жизни”, это отнюдь не “великие лжецы”. Впоследствии, ретроспективно, после опыта зачаровывания поверивших в их чары людей, они могут представляться какими угодно “злодеями”, “обманщиками”, или, вспоминая пьесу Горького “На дне” - “безумцами, навевающими на человечество сон золотой”. Но такие характеристики - несправедливость обвинений разочаровавшихся, и поэтому особо озлобленных людей. Ибо разочарование всегда пристрастно и жестоко судит свой прежний опыт проживания, всегда ища внешнего злокозненного злодея, который очаровал, игнорируя свою готовность очароваться, свое желание жить в зачарованном, легком мире иллюзий, вместо того, чтобы адекватно принять неприятную информацию о себе и окружающих условиях.
           При всех различиях между вариантами “идеалистических миров” у них есть и несомненно общее: убеждение в двойственности окружающей человека действительности, где истинно-действенное ее измерение - мысль, чувство, воля, которые и управляют вселенной. Мы же пока не знаем путей адекватного воздействия нашей духовностью на эту вселенскую духовность (= невещественность, идеальность). Это величайшая и глубинейшая мечта (чара) человечества - об управлении миром через свое сознание, слово, мысль. В сознании мы подобны Богу, о чем в один голос утверждают древние религии, в том числе и Библия (“Бытие”).
           В сознании мы подобны Богу и лишь несоответствующая оболочка, бренная плоть, вживляет нас в этот материальный мир. Квинтэссенцией этой мечты, воплощенной и в мифах, и в сказках, и в религиозных представлениях, и в современной футуристическо-проективной литературе (утопии, научная фантастика, fantasy), является идея о существовании некоторого пути, который издавна ищет человеческое сознание, некоторой универсальной формулы, “философского камня”, позволивших бы непосредственно, сразу превращать мысль в онтологическое событие, действие.
           Таким образом,
во-вторых, очаровывает нас наша исконно-видовая интенция на подчинение мысли материи.
           Могут возникнуть вопросы: “Каким образом у людей возникает, проявляется, “находит на них” эта ключевая чара?” Рациональный ли это процесс? Ответы очевидны всем, кто хоть мало-мальски знаком с историей человеческой мысли. Сначала она носит мифологически-образный характер, позднее, с понятийной прорисовкой мышления, философии, эта чара приобретает рационализированный вид. Однако есть форма, вернее “режим”, человеческого существования, который всегда служит для человека полигоном эмпирического, чувственного подтверждения, эмоциональной удостоверяемости возможности власти сознания над материей. Это - сон, в котором мы проводим ежедневно треть нашего проживания.
           Ощущения и память сновидений, в которых мы можем управлять событиями гораздо эффективнее, чем в реальности бодрствования, можем нарушать многие физические законы, являют собой неотъемлемую часть нашего совокупного жизненного опыта. Как известно, долгое время сновидческое бытие нашего сознания и тот эмпирический материал, который оно (сознание) из этого получало, вообще считались “материалами существования”, такой же реальностью, равно как и опыт бодрствующего восприятия. Последующая рационализация сознания выключила эти состояния сна из круга легитимных для определения и “сознания” (сфера ясных и четких представлений) и “реальности” (состояния бодрствующего сознания). Лишь Фрейд и его последователи восстановили в правах статус сновидческого измерения бытия человека для понимания “его реальности” как прежде всего реальности не абстрактно-вещной, а “эго-центричной”, вернее “психо-центричной”. Фрейд предвосхитил в этом Хайдеггера, заявив, что “реальность” для человека конституируется в глубинах самоосновы его психики (что тождественно способу бытия его в мире, психоидному Dasein). В опыте этой человеческой реальности важнейшее место заняли сновидения - как ее неотъемлемый фрагмент, игнорирование которого разрушает целостность подобного бытия.
           Для нас важно здесь то измерение сновидческого бытия, которое субстанциализирует в личностно-проживаемые формы идею (чару) власти сознания человека, его “Я” над своим окружением. Многие знают эмоциональную силу сновидений и те чудеса, на которые мы там оказываемся способны. И ведь всякий раз это мы, наши “Я” оказываются столь счастливы и могущественны - здесь речь идет не о идеях, фантазиях даже весьма богатого воображением индивида, а именно о массовом, можно сказать
повсеместном, опыте устойчивого, повторяющегося проживания, бытия-в-чаре как эмоционально-чувственном состоянии.
           Наверное поэтому многие идеи, образы, сюжеты, повествующие о возможностях качественно иного онтологического расклада вселенной - вселенной примата мысли, воли над материальностью, вещественностью находят если не приятие, то понимание и потаенное желание у многих людей. Сновидческий опыт иного возможного бытия интуитивно понимается людьми как блик иной, более аутентичной человеку, реальности - даже если оставить в стороне вопрос о ее онтологическом и онтическом статусе.
           Сновидческая реальность является имманентной составляющей человеческого бытия и ее значение в поставленной нами проблеме чарования существования - в чувственной легитимации исконных потенций человеческого сознания: идеалистичности, креативно-божественных претензий на власть над материей.
           Таким образом, и это в-третьих, очаровывает нас наша исходная двойственность, равнофундированная нашей действительностью: действительностью нашего бодрствования и действительностью нашего сновидческого проживания. Поэтому любой человек амбивалентен: это прагматичное существо, стесненное социоматериальными условиями, и, наряду с этим, это существо идеалистическое, ощущающее себя “зачарованным принцем бытия” - интуитивно чувствующее свою потенциально-креативную мощь переустройства вселенной, проклятием заключенным в конечную, бессильную плоть.
           Итак, человек есть существо не только зачарованное, это существо, которое хочет, не может не самоочаровываться. Эта форма самобытия выражает глубинную человеческую природу. Но раз есть очаровывание, должно быть, и так то и есть в любом сюжете о чарах (мифы, сказки, идеологии, картины мира) - разочарование (раз – очарование). Родовая черта разочарования: смена качества знания, которое обосновывает основные жизненные ориентации, лежит в основание убеждения (веры) в значительность себя, строя жизни в целом. Эта значительность в глазах человека должна быть высокой (желательно абсолютной). Это и есть чара - абсолютизация, возведение в абсолют, увлеченность. Частное выдается за общее, одна из сторон действительности за саму эту действительность целиком. Разочарование означает релятивизацию абсолютов сознания, без которых последнее просто не может существовать. Всё встает на свои места и частное опять становится частным. История и людей и любого нормального человека - есть вериница самозачаровываний и разочарований.
           История людей дает нам примеры (соответственно антропологическим источникам) трех типов зачаровываний, имеющих разных субъектов (авторов) и разные следствия: разные типы сознаний –
мифологическое, трансцендетное и рациональное.
           Во-первых, это стихийно-массовое продуцирование “эльфийских” сознаний в условиях еще отсутствия традиций, их консолидации в определенные комплексы под эгидой некоторой общей идеи. Мифология и ее позднейшие формы (сказки, эпос) представляют нам следствия этого продуцирования. Авторами здесь являются поколения талантливых безымянных сознаний, проецировавших свое “Я”, свой опыт на объяснение громады внешнего мира. Бесчисленное множество рассказов, самоотчетов сплавлялись стихийно в течение тысячелетий в некоторые подобия картин мира с их объяснительными, воспитательными, регулятивными функциями для людей.
           Чары мифов общепризнанны как наиболее сильные. Это задано уникальным эффектом сочетания в мифе мощного индивидуалистского начала (где оно, однако распылено в тысячах талантливых безымянных сознаний) и сильной типизации. Это обеспечило их глубочайшее проникновение, можно сказать доминирующее влияние (конечно, не в прямом смысле, а внутренне структурном) на все последующие формы самоиллюзивного бытия людей. Мы можем встретить серьезные следы сюжетов, образов мифов, и в религиях, и в идеологиях, и в философских учениях, и в научных картинах мира.
           Однако при всем универсализме и влиятельности чар мифологического сознания они были развеяны
“революцией трансцендентного”.
           Возникла идея "трансцендентного", по-видимому, посредством бессознательного выноса качеств своего “Я” в особый мир, их “очищения” от нежелательного и гипостазирование. Можно утверждать, что появление идеи “трансцендентного” сопряженно со становлением суверенности индивидуального сознания. Эта идея возникает как следствие радикального самоотличения формирующегося самосознания от внешнего мира, которое стремилось постичь, положить, выдумать причину подобной радикальной отличности. Отсюда тезис: “Я” - не от мира сего, а имеет происхождение из другого мира - более ценного, высшего, идеального (мира Брахмана, Дао, Логоса, Царства Божьего).
           Идея “трансцендентного” в первой своей форме - это онтологизация, бытийное полагание становящегося, “детского”, нарциссического “Я”. Высшая реальность в брахманизме, буддизме, даосизме - это реальность гиперсознания, проекция “Я” на мироздание, которая фундирует профанную, повседневную реальность.
           Людям была предложена идея спасения от этого мира через мир трансцендентный, мир, кстати, “родной” для любого существа, обладающего сознанием, ибо это мир мысли, сверхсознания, который обеспечит принципиально новое качество существования. “Осевое время” было своего рода “точкой бифуркации” в развитии человечества: люди выбирали новые пути, “идеологии”, как сказали бы мы сейчас, и, одновременно, они выбрали идею “трансцендентного”. И хотя высшая реальность с самого начала наделялась атрибутами тайны, неизречённости, люди всегда выносили суждения о ней, интуитивно чувствуя своё принципиальное сродство с ней.
           Другая важная причина, по которой чары мифа улетучились (по крайней мере, в их исходной, первородной форме) - равнодушие к отдельному человеку, его неповторимости и конечности. Картина мира мифа универсальна, величественна и безучастна к отдельному человеку - он лишь частица Целого, которая как и все Целое, бессмертна. Но бессмертна только в качестве “части” (в том числе и как гумус для следующих состояний мира), но не как “только эта” зажегшаяся, мерцающая, неумолимо истаивающая искорка сознания. Всем - одно, и для всех - одна участь, задаваемая едиными, универсальными законами. Человека ничто не ждет впереди, чего бы не пережил и испытал его предок, или испытает его потомок. Против этого, коллективистской чары, убаюкивающей и убивающей тривиальности, “якобы мудрости” (нет ничего нового под солнцем, все пройдет, все умрем) массово-мифологического сознания и восстало новое персонализующееся сознание.
           Новый человек не желал жить как жили до него тысячи поколений его предков. Он впервые задумался над природой своей мысли, воли и чувств, сравнил их с косной вещностью – и увидел пропасть в их качестве. Он задался вопросом о причинах этих различий и совершил первый исторический акт индивидуального самоутверждения, заявив претензию на личное духовное бессмертие. В идее бессмертия мы видим настоящее рождение индивидуалистского самосознающего человеческого духа - концептуализацию стремления к уникализации своего существования. Причем речь идет именно о трансцендентном бессмертии: бессмертии именно этой и только этой индивидуальности, которая обретает это свое новое качество бытия (мотивированное целеустремленное напряжение к идеалу) только благодаря приобщению к трансцендентному, т.е. запредельному внеиндивидуальному всемогущему идеальному началу.
           Таким образом, первое историческое разочарование связано с пробуждением индивидуального самосознания - появились новые люди, хотевшие жить по-своему, и сохранить “это свое” навсегда. Чары мифа были побеждены первой и, наверное, наиболее величественной в этой своей “первородности” индивидуальной страстью изменить Вечное Повторение Великого Хода Вещей, в котором нет места бессмертному самоутверждению уникальной значимости этого вот “Я”. Однако эти же люди, великие философы, Учителя и пророки положили начало новому глобальному зачаровыванию людей. Одно стало непременным - ярко авторский характер новых чар.
           “Революция трансцендентного” положила начало, и это во-вторых, (первое, напоминаем, стихийное продуцирование “эльфийских” сознаний) такому типу зачаровывания как технологии “наведенных снов”. Главная иллюзия здесь, вводящая с “транс очарования” индивидуальное сознание (главный адресат воздействия), - идея (и надежда) о возможности качественного изменения человеческого существования, человеческого удела, т.е. радикального нарушения фундаментального порядка видимого, повседневного, материального бытия -
идея личностного бессмертия.
           Содержательная суть, общая структура религиозных “золотых снов” сжато и емко (можно сказать: парадигмально) выражена в знаменитых четырех “благородных истинах” Будды.
           “Жизнь есть страдание” - констатация и демонстрация негативности человеческого существования без “правильной идеи”. “Есть источник страданий” - экспликация главного зла в человеческой жизни: эгоизм, желания, отчуждение, неравенство, отсутствие свободы и пр. “Есть путь избавления от страдания: правильный образ мыслей, правильная настроенность … и пр.” - соответственно каждая идеология предлагает свой стиль жизни и картины мира. Общее, свойственное им всем, это представление о возможности достижения людьми (индивидуально либо сообществом) нового качества существования, из которого будут устранены главные человеческие пороки. И достигнуто это будет благодаря новым идеям, которые изменят человеческое сознание - а значит и саму реальность. Ибо реальность - это то, что люди думают о себе и о своем окружении.
           Появление этих идеалистических проектов, в основе которых представления об ином, нежели видимая обыденно вещественная реальность, вселенском раскладе, где действиями людей и мира управляет идеалистическая сила (Провидение, законы истории, карма и пр.), означало крупнейшую перестройку “естественного сознания” в направлении индивидуализации, активизации жизненных усилий. Религиозные чары, массовые вероисповедания господствовали на протяжении абсолютно всей истории человечества вплоть до ХУП – ХУШ вв., до начала секуляризации - самого большого исторического разочарования, “разволшебствования мира” (Вебер).
           Рационализация и массовая индивидуализация общественной жизни явились причинами разочаровани в теоцентристской картине мира, в которой Бог являлся источником и управляющей инстанцией всего сущего. Религиозное сознание так и не могло дать внятный, а главное приемлемый ответ на вопрос: “Почему Бог допускает столько зла в этом мире?”
           Сама же постановка этого вопроса и его интенсивная проработка стала возможна благодаря развитию именно самого религиозного сознания. Развитие религиозного сознания привело его в тупик (относительно своих целей), дало противоположные, нежели предполагались, результаты: рационализм и индивидуализм. Разочарование в универсальном, тоталитарном христианстве было связано как со злоупотреблениями католической церкви, так и в большей степени, с инстинктивным неприятием просыпающимся индивидуалистическим сознанием нивелирующего давления этой тоталитарной религиозной идеологии.
           Религиозное сознание, таким образом, самоупорядочивалось и индивидуализировалось - т.е. человеческое сознание, хотя и в чарах христианской версии трансцендентного видения мира, плюрализовалось и обретало самообоснованность - как следствие собственной внутренней работы. Работы с текстом, продумывания и сравнения философских смыслов жизни и проповедей Христа с реалиями окружающей социальной среды и собственной судьбы. Короче говоря, массовый грамотный человек того времени стал “самоучкой”-рационалистом. Новые ценности: выдержки, терпения, целеустремленности, самодисциплины, самоотчета (сверки “цели” и рационального образа жизни: отсюда ценность времени личной жизни, уплотнение проживания под знаком “цели”), нашедшие свое философское и идеологическое выражение у “великих рационалистов” ХУП в. и просветителей, родились в Великом Разочаровании Реформации. И опять-таки, это было связано с углублением процесса персонализации (самоосознаваемой индивидуализацией), которая, в отличие от “осевого времени”, стала более массовой (существенное различие в образовательном и жизненном уровнях) и рациональной (наличие единого сакрально-метафизического источника-текста, легитимирующего индивидуальные поиски смысла).
           Итак, именно Реформация, а вернее ее духовные последствия (одно, существенное: перевод Библии на национальные языки в условиях существенного прогресса образованности относительно широких слоев населения), стали духовными условиями второго крупномасштабного, после “осевого времени”, прорыва в процессе массовой (а не элитарной: эллинизм, Рим, Возрождение) персонализации человеческого сознания. И этот прорыв также оказался сопряженным с разрушением массовых чар. Ранее они были генезисно-антропологическими (миф), затем трансцендентно-идеалистическими (монотеистические религии) - но в обоих случаях это были тоталитарные массовые самоочаровывания, в которых нуждалось человеческое сознание. Нуждалось потому, что было несамостоятельно (исключая, естественно, критичную элиту), не имело и не могло иметь самообосновывания, т.к. не знало себя (свое сознание) - что, во-первых, связано с отсутствием практики систематической самостоятельной работы мышления, его самотренинга в направлении развития аналитической и абстрагирующих способностей (причина: отсутствие образования и свободного времени) и, во-вторых, и это главное, со слабо выраженной страстью к уникализации своего существования. Такая страсть вообще не является, никогда, как правило, массовой. Но она значительно усиливается именно в великие эпохи Разочарования, великие и благодетельнейшие для человечества эпохи, хотя и крайне болезненные для духовного самочувствия многих сознаний, становящихся “потерянными”. Это очистительные духовные грозы, разрывающие свинцовость духовного тоталитарного томления, они усиливают, умножают человеческо-индивидуализирующее начало в массах, вводя многих из круга ленивых апатичных потребителей в круг духовно живых (а значит страдающих и ищущих). Но массовое, инертное, стадное начало (начало вида?) до сих пор почему-то всегда побеждало и эпоха Разочарования всегда кончается новыми полаганиями новых коллективных чар. Две такие великие эпохи мы знаем: “осевое время” и Реформация. Сейчас, после краха коммунистической чары и начала неизбежного вырождения именно в следствии краха симбиотанта-врага, либеральной чары, наступает третья эпоха Разочарования.
           Но что же тогда было после Реформации? Какие чары навеяло на себя человечество после краха трансцендентно-идеалистических чар монотеистических религий?
           Эти чары при своем появлении настолько противоречили прежнему строю, вековому укладу жизни людей, что заслужили квалификации “утопий”. Трансцендентные чары описывали запредельную реальность и грядущее радикальное изменение строя вещей и человеческой жизни. Текущая же социальная повседневность, реалии обыденного каждодневного бытия оставались в неприкосновенности. Рационально-идеалистические чары либерализма и коммунизма ориентируют на качественное изменение именно повседневности, ломку вековых естественно-социальных (традиционных, связанных с земледельческим, адаптивным, строем жизни) форм Старого Биологического Порядка. Они подтвердили справедливость утверждения Парменида (думать и быть – одно), преобразовав саму социальную реальность, создав новый, индустриальный мир.
           Это великие социальные эксперименты человеческого сознания, совершающиеся им и спонтанно, стихийно и, вместе с тем, как итог великих индивидуалистских (т.е. самосознательных) полаганий. Это поиски Великих Целей, которые всегда оказываются Великими Чарами. Они дают идеалистическую энергетику социальной жизни, порождая тысячи сознаний, превозмогающих все и вся на пути реализации этих целей, одновременно крушащих закоснелость, животно-видовой консерватизм псевдогармонии слияния со средой обитания и вырабатывающих новые, всегда противоречивые, но новые и духовно-живые (т.е. искрящиеся в плюралистичности и разности: как и “гуманные”, так и “негуманные”) формы человеческого бытия. Можно сказать, что собственно они (вместе с трансцендентными религиями) и формируют настоящую, т.е. духовную историю человечество: серию великих самоочаровываний и пробуждений от золотых снов. Человечество, как и отдельный человек, не может не жить в чаре, равно как он не был бы человеком, если бы регулярно не разачаровывался.
           Реформация, секуляризация, Просвещение после неизбежного периода духовной смуты (нигилизм, атеизм, скептицизм, аморализм становятся демоническими – поскольку делаются на время ориентирами жизненных убеждений не мелких душонок, но крупных и трагических сознаний, определяющих во многом жизненный стиль своего времени) породили две великие чары: либерализм и коммунизм.
           Можно сказать, что это “либерально-коммунистическая чара” - между ними гораздо больше сходств, кроме одного, правда радикальнейшего, различия. Общее у них в том, что они единодушны в абсолютизации трех важнейших идей – следствий из разочарования в чаре “трансцендентного”. Первое: на место Бога становится Человек. Бог, потерявший статус Отца, Монарха - пределонесущего Промысла по отношению к естественной реальности, переходит фактически на положение “Бога в душе”. А раз Бог “в душе”, то хозяин положения в конечном счете - человек. Идея антропоцентризма приходит на смену теоцентризму. Радикальная форма антропоцентризма - человекобожие.
           Второе: делает человека богом его видовое качество - самоорганизующийся по единым стандартам разум, рациональность. Благодаря рациональности человек создает, как демиург, свою реальность (цивилизация, промышленность), ставя в подчиненное положение природу. Рациональность есть самоупорядочивание ориентирующегося на планомерность, эффективность, результативность, разума. В отличие от неклассической (современной формы), новоевропейская рациональность носит характер “чары”, т.к. абсолютизирует одну из возможных форм организации разума: формально-логическую, аналитико-дедуктивную, основанную на логике однозначных и линейных причинно-следственных связей мышления (проецируемых на саму действительность). Отсюда всеобщее зачаровывание идеей одной, единой, объективно-идеальной рациональности человеческого разума, вне зависимости от культуры, этноса, историко-парадигмального строя общественного сознания. Образцовое воплощение рациональности-как-таковой - наука. Это “идеал вида” (ведь человек – homo sapiens – а совершенейшее воплощение sapiens - классическая рациональность, наука). Чара классической рациональности объединяла и марксистов и либералов Х1Х века.
           Третье: из этого следует, что все в руках людей - их история и счастье. Если все оказывается зависимым в конечном счете от разума, то по мере совершенствования этого имманентного человеческого качества (развитие, облагораживание, утончение, “правильное применение”) неизбежен и прогресс. Трансцендентный идеал приобретает естественно-исторические, достижимые черты: будь то коммунизм либо “открытое общество”. Отличие же в том, что делаются ставки на разных “субъектов” социального преобразования: свободная самосознающая индивидуальность или же гомогенная коллективная общность с единым сознанием.
           Коммунистическая идея – чара массы и для массы. Ее “новый человек” - это не штучное изделие, а скорее идеальный коллективист. Главные его качества: лояльность, толерантность, альтруизм, коммуникабельность, оптимизм, бесконфликтность и пр. - он идеальная “часть” Целого, именно которое и есть главный агент коммунистического действия. Изменим природу человека - выполем в ней эгоизм, сребролюбие, пессимизм, агрессивность и пр. - и достигнем желаемого идеально-сапиентного состояния общества. Субъект преобразований поэтому всегда массовидный: класс, партия, где индивидуальность находится в благодетельно–безответственном режиме общего потока.
           Это масса средних индивидов, любящих свое коллективистское бытие, равенство в потребительстве, культивирующих средний уровень жизненного напряжения, ревниво нивелирующих свое окружение - “класс”, “общину”. Важное различение: мы говорим именно о “заказчике”, а не об “авторах” и “исполнителях”. Имеются в виду совершенно разные категории людей. Вдохновенные авторы - сильные личности, как правило, пассионарные элементы социальных низов, рвущиеся к переделу общественного пирога, но не по “правилам игры” этого общества, а “по справедливости”, это идеалисты, интеллектуалы, настроенные не прагматично. Исполнители - те, кто утверждает эти идеи в практике социальной борьбы - ведя их из состояния “утопии” в состояние “идеологии”. Они – маргиналы, аутсайдеры, поднимающиеся социальные слои, которые оппозиционны традиционно-социальному миру, устоявшимся порядкам, борцы и гонимые. Потребители - те, кому эти идеи подходят как нельзя лучше, манифестируют их мироощущение и жизненные ориентации. Коллективистские ориентации, конечно же, органичны самочувствию людей, ибо они выражают видо-биологическое, социальное начало. Но вот чары, в которые облекается это начало, призваны, опять-таки, придать ему значимость, метафизическую легитимацию, т.е. то, чего добивается человек всегда и везде: придания смысла своей жизни, который бы освящался какой-то абсолютной шкалой ценностей.
           Известно, как Маркс третировал “сознание”, отводя ему роль “испарений” материально-жизненного процесса (сакраментальное “бытие определяет сознание”). Сознание следует за перипетиями массовой, социоматериальной практики людей, дух производен от материальных условий своего исторического бытия. Поэтому и изменение качества человеческого существования - появление новых людей, коммунизма - произойдет как бы синхронно с изменением материальных условий. Все сделает, таким образом, “социальная машина” класса, партии, социалистического строя. Все произойдет благодаря совместным усилиям, вместе, в коллективе. В чем чара? В том, что предполагается возможность достижения такого общественного состояния, где будут доминировать в качестве стабильных закономерностей позитивные объединительные импульсы и ценности: справедливости, равенства, братства, общности интересов. Прекрасная ли это цель? Несомненно. Но если относится к этому учению как к жизненной задаче, то это чара, майя.
           Иллюзивность коммунистической чары заключается, с одной стороны, в релятивизации человеческой природы, привязке ее историческим материальным формам, игнорирование ее вечного начала (вспомним пассажи Маркса об химеричности абстракта “сущности человека” и сугубо конкретно-исторической природе человека), и, с другой стороны, в абсолютизации коллективизма, контроля планирования; игнорирование самоценности индивидуальности, ее свобод - этого имманетного ферментного начала социального динамизма, приоритета творческого самосознания. Что и обнаружилось явственно как главные пороки социалистического эксперимента: общественный застой, стагнация в нормальном состоянии социума (вне давления экстремальных факторов: мобилизационная экономика, необходимость модернизации).
           Либерализм - чара сильных индивидуалов, но для масс. Это означает, что либеральные представления наиболее полно выражают мироотношение, умонастроение неординарных в интеллектуально-волевом отношении личностей. Однако эти идеи оказались мощнейшей чарой, зачаровавшей не только средние массы, но и своих создателей. Суть чары, напоминаем, в экстраполяции частных объяснений, наблюдений, идей, превращения их в универсальные, абсолютные принципы. И если они достаточно убедительны в тех рамках, где они получены постигающим разумом, то их универсализация и фетишизация превращают их в непререкаемые символы веры. Тем более, что и либерализм, как и его коллега-чародей коммунизм, склонны идентифицировать себя не иначе как с “истинно-человеческим содержанием” - гуманизмом (мировоззренческим выражением homo).            Главная идея либерального мировоззренческого комплекса - идея сверхценности каждой индивидуальности и необходимости создания режима социального оптимума для нее. От природы все люди равны по своим интеллектуальным, волевым и эмоциональным способностям, и уникальны по индивидуальной форме их воплощения. Следовательно задача общества и государства – в создании оптимальных и равных стартовых и состязательных условий для всех. Именно это обеспечит оптимизацию всего антропологического креативного потенциала и прогрессирующий расцвет человечества, ибо только в конкуренции появляется и расцветает лучшее. Что же делать с несовершенным и худшим? Это праздный вопрос, т.к. все всегда верят в то, что уж они то – точно лучшие. Либерализм – это слабость сильных и сила слабых, иллюзия первых и самообман вторых. Однако вместе это создает необходимые для общественного мира взаимоограничение и толерантность.
           Либеральная идея по своему метафизическому генезису представляет собой иллюзию именно неординарной в интеллектуально-волевом отношении личности, которая меряет всех остальных своей меркой, полагая, что и другие – такие же. Это органичный и традиционный для истории людей взгляд: относись к другим так же, как хочешь, чтобы относились к тебе. В этом также проявляется и настоящая сила сильных: уверенная в себе и знающая свою мощь личность склонна ожидать того же и от других. Упование на свои силы, способности делает сильные натуры готовыми к состязательности. Тогда как слабые натуры, коих всегда оказывается большинство, зная свою внутреннюю пустоту, надеются только на выгодный случай, хитрость и обман. Как первые - идеалисты, именно вследствии своей силы, так и вторые - приземленно-расчетливы в своем умении ждать подходящего момента для жизненного рывка. Однако идея либерализма, принципиального, исходного равенства в социальной конкуренции устраивает обе метафизические категории человечества.
           Первую категорию она устраивает именно потому, что стремление к приоритету (готовность к состязательности и необоримое желание первенства) имманентное для человеческой организации психики и сознания вообще, находит у них соответствующее мощное витальное обеспечение. Поэтому они органично всегда готовы к соревнованию, гонке, это их стиль, их стихия. Они, собственно и породили эти идеи, это их “метафизическая среда”.
           Для второй категории, объективно – это “пальто с чужого плеча” и для нее гораздо органичнее коллективистские формы мировоззрения (традиционалистские формы религий, коммунистическая идея). Однако и в идее исходного природного равенства и гарантированного своеобразия, как и в коммунистической идее метафизического энтузиазма коллективной коммуникации, есть большой потенциал умиротворения для слабых и непременно завистливых, обиженных. Для масс это “убаюкивающая песнь”: все мы от природы гарантированно “хороши” и все было бы о`кей, но некие досадные, не от нас зависящие (объективные) причины: воспитание, среда загубили блестящую (всегда и везде блестящую!) поросль. Поэтому массы благожелательно принимают эту чару исходного равенства: все мы одинаковы, только вот одним повезло, другим нет - все дело случая. А не работы, колоссального напряжения, генетического дара - подобное принять как раз невыносимо трудно.
           Однако даже понимание этого действительного положения дел (радикальное неравенство), равно как и осознание упущенных по своей же вине возможностей, дается немногим из “массы”. Большинство же остается в благостной иллюзии “равенства”. Это имеет два следствия: с одной стороны негативное для нестандартного сознания, с другой стороны – благодетельно-охраняющее. Первое означает то, что хотя масса и находится в чаре равенства, однако “здоровый” стадный инстинкт заставляет массу создавать, часто даже и неосознанно, режим выдавливания, зону отчуждения вокруг выдающейся личности. Она не понимает эту личность, ее мотивы, ее мироощущение: “белых ворон”, как известно, не любят и сторонятся. Идет постоянное потаенно-недоброжелательное давление массы на неординарную личность с подспудной целью банализировать ее душу, выхолостить из нее “самость”, отнять, проституировать ее, превратить ее в “как мы” - к самому, наверное, радостному и ожидаемому для массы событию. Почему радостному? Потому что это означает победу смысла повседневности, мелочного верчения, базирующихся на псевдоглубокомысленных сентенциях: “такова реальная жизнь”, “все так живут” и пр. Злорадство, поэтому имеет имманентно глубокие духовные корни и особенно сладостно оно для массы в отношении выдающейся личности, опередившей хоть в чем-то массу. Отсюда такое маниакальное любопытство массы к интимной и даже физиологической стороне жизни знаменитостей. Его подоплека именно в неосознаваемом стремлении стандартного индивида, живущего в полусонном, духовно окоченевшем состоянии, продемонстрировать самому себе (придать его жизни так недостающую ему значительность, особенно именно на фоне контраста с жизненной интенсивностью иного, “не от мира сего” индивида) принципиальное тождество гения и “любого другого”. И самоутвердится, успокоенно вздохнуть: “да все же мы одинаковые”, панибратски похлопать по плечу гения – “ну, что, брат Пушкин, повезло тебе, подсуетился ты”. Это панибратство, непробиваемые апломб и амбициозность самоуверенной ничтожности и серости, стремившейся уравнять и профанировать гениальность, талант, кстати, болезненно-остро воспринимал Александр Сергеевич, говоря по этому поводу примерно так: “мы такие же, да не такие”. Таким образом, подытоживая первое следствие либеральной чары “исходного природного равенства” для взаимоотношения элиты и массы, обозначим его как “комплекс камердинера”. Для камердинера, имеющий дело с интимной, закрытой от глаз публики стороной жизни выдающегося человека, нет “великого” - его носитель предстает не в своих блестящих результатах, а “как все”. Так и масса жадно стремится проникнуть в ту сторону жизни отличных от нее людей, которая роднит их с ней, выводит их из тайной и непонятной для массы идеалистической сферы и опускает в общее мельтешащее и суетящееся стадо, приветствующее это “опускание” радостными и облегченными возгласами.
           Вместе с тем, есть и второе, более позитивное для взаимоотношения элиты человечества и массы, следствие. Чара равенства выполняет все же общепримиряющую роль: неординарную личность уже не преследуют в явно-социальных формах, как то имело место в традиционных обществах, давление на нее имеет, как мы показали выше, завуалированный характер. Все дело в том, что все-таки создали, поддерживают и двигают постоянно вперед современный тип либерально-индустриального общества, как раз люди с очень развитой интеллектуально-волевой сферой, высоким жизненным напряжением. Они также открыто и явственно сформулировали главные ценности общественного сознания: непрерывное обновление, культ оригинальности, необычного и выдающегося. Массе навязали “правила игры”, что и нейтрализует ее агрессивно-нивелирующие поползновения, умеряют их до глухого остракизма, невольного вымученного подражания выдающемуся (“рекорды Гинесса”, культы идолов масс-культуры). Вековечная зависть масс к элите притупляется, трансформируется в приемлемые формы именно чарой равенства.
           Однако уже четко обозначились контуры будущего кризиса, обвала, разочарования в либеральной идее. Они остаются пока еще контурами в силу ряда причин: а\ критическая научная работа, метафизическое разочарование должны обязательно найти популярно-идеологическую форму выражения для масс, а это пока не нужно западному истэблишменту; б\ либеральная идея остается “материнской” для большинства современных западных политических идеологий, левых или правых; в\ либеральная идея социально прагматична, это хорошая чара, которая поддерживает режим толерантного сосуществования элиты и масс, являясь к тому же конкурентноспособной альтернативой этническому и религиозному экстремизму. Другими словами, это полезная чара, идея, которая полезна для общественной самоорганизации и общественного самочувствия. Что, вместе с тем, не означает того, что у нее есть беспроблемное будущее. Скорее наоборот. Рефлексия неудержима, ее разрушительная исподволь работа по подтачиванию “вторичной веры”, господствующей чары всегда приводили ранее к тотализации разочарования - превращения его из сомнения интеллектуалов в состояния массового разчарования. Нечто подобное ожидает и либеральную идею, тем более, что последние два столетия критической работы мысли и политической практики создали уже и систему теоретического опровержения и эмпирический базис политических примеров для тотализации разочарования в либеральной идее.
           Разочарование это, однако, не только массово-социальное явление, но и типическое индивидуальное состояние - что, полагаю, может подтвердить практически каждый человек. Рассмотрим
индивидуальное разочарование.
           Типическое разочарование переживают практически все молодые люди в ходе своего взросления и социализации, которая оказывается не только научением навыкам общежития, но и расставанием с чарами, которые усваиваются доверчивым сознанием ребенка в ходе его первоначального некритичного контакта со своим окружением. Речь идет о двух чарах.
           Чара слова. Любой человек, способный вспомнить свое детство, знает о том особом, резко отличном от взрослого состояния, качестве проживания. Оно было открыто в будущее, чревато радостью, непременными жизненными успехами и грядущим счастьем, стабильностью новизны и приятных неожиданностей. Одной из важнейших причин подобного жизненного качества, помимо, конечно, главной – физиологического расцвета организма, была имманентная идеалистичность юности. Имманентная потому, что доверчивость, распахнутость души, отсутствие рефлексии органичны для младого сознания. Нечего говорить о том, что это всегда создает исключительные условия для зачаровывания. Мы думали, верили тому, что нам обещали, тому, о чем говорили: моралисты, проповедники, идеологи, политики и, конечно прежде всего – родители (Гребенщиков: “наши отцы не могут лгать, как волки не могут есть мяса”). Мы отождествляли смыслы слов с мотивами, мыслями людей, их высказывавших. Но вот мы (“мы” - это каждый раз новое, “племя младое, незнакомое”) проходим инициации ложью, предательством - взрослеем, что означает разочаровываемся - что, в свою очередь, означает уясняем оборотную сторону слов, видим их условность, чары, различие слов и дел, дел и мыслей, их вызывающих. Разочарование состоит в уяснении следующих социальных реалий.
           А. Деятельность большинства людей подчинена эгоистической мотивации: в каждом сидит собственник, животное, которые с разной степенью успешности мимикрируют под альтруизм, идеализм, бескорыстие, служение и пр. Есть и исключения – настоящие идеалисты: либо паталогически ограниченные (ненаучаемые) люди, либо “дваждырожденные”.
           Б. Большинство взрослого населения прекрасно отдает себе отчет в подобной двойственности социальной реальности: различии слов и мотивов дел, однако привыкло, сжилось с подобным обстоянием дел. Более того, находит это естественным и необходимым, жаждет самообмана. Как пьющий человек страдает от последствий потребления алкоголя, но чуть оправившись от токсикации, вновь начинает алкать, предвкушать очередное опьянение, так и большинство – разочаровавшись в обещаниях конкретных политика, моралиста или сулящего “горы золотые” на халяву, уже готовы вновь отдаться под чарование очередного социального соблазнителя. Люди любят обманываться своими якобы проницательностью и везением, с готовностью увлекаются очередным вариантом “простого и волшебного” способа стать богатым, здоровым и счастливым.
           В. Люди – не лицемеры, рациональные обманщики (хотя и такие есть). Большинство само несчастно, раздвоенно, страдает от таких кричащих несоответствий своей деятельности и мыслей, изломов своих душ, переживает фальшь социальной действительности. Люди не любят, когда ими манипулируют, но отчаяние ситуации в том, что по-настоящему нет конкретного адресата Главного Кукловода, Многие бы хотели определить и стремятся определить в изощреннейших фантазиях-спекуляциях конкретный облик этого злого гения социума (мировая буржуазия, евреи, инопланетяне, сатанисты и пр.) Но имя ему “Man”, безымянность, анонимно-распоряжающее, изменчиво-закономерное начало - “природность” социального процесса, не зависящего от конкретных индивидов, групп. Миллиарды сталкивающихся индивидуальных воль и целеполаганий порождают гигантский иррациональный средний вектор этих столкновений - общество в развитии и функционировании.
           В итоге и получается: люди говорят одно, делают другое, а думают третье. Это не означает, как мы уже отмечали, что люди - безнадежные циники и обманщики. Просто их сознания больны, больны бессилием изменить социум и себя. Болезнь бессилия и отчаяния заставляет приспосабливаться, подличать, выписывать пируэты кукольных танцев.
           Лекарство есть, но для немногих, оно строго индивидуализированно, а его действие радикально (как гильотина) и непредсказуемо. Излечивая от разорванности, сообщая человеку внутреннюю самосозидаемую цельность, оно переводит разорванность вовне – в разорванность непонимания других (раньше было наоборот: понимал других, не понимал себя), оставшихся в прежнем, естественно-социальном качестве. Ненависть, вина, отчаяние не уходят, они остаются – “лечится” лишь бессилие изменения (но не социума, а себя) - только переадресовываются.
           Большинство же, не решившись на самотрансформацию своего сознания, остается в разочаровании-равнодушии, апатичном состоянии утраты идеалистического заряда юности и не стремящееся искать новые идеалистические (а не прагматично-социальные) чарования. Это существование-функционирование – без веры, сильных страстей, “вполнакала”. Ирония, цинизм и прагматизм (как подспудное стремление раздавить все то, что превышает твое понимание и твои мерки) становятся и признаются высшей мудростью. Однако это скорее отчаяние-самозащита разочарованных проницательных умов, оказавшихся (увы) импотентами в сфере творчества и самосозидания.
           Другая массовая чара, разделяемая большинством взрослеющих людей - чара ангела. Это всеобщая чара физиологически и социально нормального сознания молодых людей, находящихся на путях социализации (постепенного, в традиционных рамках, овладения навыками, знанием полового поведения: сексуального, семейного). Чара ангела проявляется в идеализации (но строго индивидуально-избирательной!) по отношению к противоположному полу, т.е. создании в воображении образа Единственной (-ого), несущем лучшие качества пола.
           Это сильнейшая чара человеческого проживания, поскольку связана с самосохранением вида и природа постаралась на славу в привязке всех страстей к процессу обслуживания размножения - в том числе учитывая идеалистическую специфику животного, обладающего сознанием. Усиливает эту чару, превращая ее в сказку наяву, и особенности высокого жизненного тонуса организмов и сознания молодых, расцветающих людей. Половое поведение подвергается в силу этих обстоятельств высочайшей степени романтизации и метафоризации, что заставило философов создавать причудливые объяснения этой чаре.
           Главная же метафизическая основа всех подобных романтизаций и метафоризаций - чара ангела. Здесь не просто идеализируется данный, конкретный человек – объект страсти. Здесь метафизируется пол объекта страсти – ангельский вид существ, не имеющих ничего общего с прозаичной повседневностью.
           И, похоже, чара ангела – сугубо мужская чара, показывающая именно метафизический склад мужского сознания. Женское сознание не метафизирует свой объект страсти - оставаясь принципиально в рамках прозаичной, этой-вот действительности. Идеализация есть - это Милый Друг, Рыцарь, Дженльтмен - но именно в контексте реалий этого мира Женское сознание в этом плане приземлено, хотя и мифологично. Но ее избранник - это тот, кто лучше всех остальных (красивее, умнее, заботливее и пр.), “первый среди равных”, но не есть нечто, выходящее за рамки повседневности.
           Иное дело мужское сознание, которое создает (разумеется, в своих точках духовного максимума) именно образ “ангела” - и не только этой вот Единственной, но через нее – и всего прекрасного пола. Мужское сознание трансцендирует, а не просто идеализирует (т.е. усиливает одни качества и не хочет видеть другие) образ противоположного пола. Конечно, не все реальное множество женщин, а скорее должное, высшее, т.е. истинное, воплощение пола в Единственной (которая, следует трезво заметить, для многих мужчин может быть и многоликим, непрерывным воплощением в веренице “единственных”). И здесь часто условия воплощения “ангела” в реальной женщине для мужского сознания оказываются зависимыми от степени доступности последней. Яркие подтверждающие примеры этого: Прекрасная Дама средневековых рыцарей или отношение Байрона к женщинам, полагавшем, что женщина-ангел (а только такая есть настоящая женщина, которую можно полюбить) - это действительно эфирное создание, чуждое грубых материальных потребностей и отправлений (что заставляло бедных, увлеченных Байроном, женщин отказываться от приема пищи и прочего, чтобы заслужить его внимание).
           Разочарование состоит в уяснении следующего.
           А. “Ангельство” (“дженльтменство”) есть чара пола, выражающая половые особенности сознания (есть и такое – следует признать, что на аффективно-экзистенциальную сферу человека серьезно влияет его половая специфика). Рациональный, трансцендирующий мужской разум полагает не только идеи Бога, Космического Разума или Закона, но и Ангела. Прагматичный, мифологизирующий женский разум полагает образ Достойнейшего её.
           Б. Между мужской и женской психологией существуют серьезные различия, проистекающие из особенностей организации сознания (см. выше) и из особенностей эволюционного предназначения (см. соответствующую научную литературу).
           Это все объясняет чару ангела: различие между мужчиной и женщиной довольно существенно и не так уж далеки от истины те, кто утверждает о том, что мужчина и женщина - два сосуществующих вида разумных существ. И лишь механизм размножения, а также радикальное одиночество индивидуального сознания толкает их к слиянию и борьбе друг с другом.
           Итак, разочарования в истории людей, массовой и каждого из них, - позитивное явление, индикатор развития человеческого в человеке, ибо связаны с его узнаванием себя, своего сознания, т.е. с развитием индивидуализма как собственно метафизической ипостаси человечества (в отличие от его видовой ипостаси – коллективизма). Разочарования есть всегда снятие коллективистских, массовых чар - будь они результат спонтанного социоантропологического развития (миф, чары социализации), явление “наведенных золотых снов” или всеобщих идеологий - и движение людей к своему аутентичному, суверенно-индивидуальному, рационально-идеалистическому существованию. Последнее означает знание себя, “второе рождение” в муках критического разочарования во всегда имеющихся духовных чарах стереотипного сознания, в самонасилии борьбы со своим “чистым Я” (антропологическим, естественно-видовым Ego) - ради обретения “своего конкретного Я” и его идеалистического жизненного проекта,
личной чары.
           Почему же “личная чара” лучше “коллективной”? Потому что это тот смысл (= самоочарование, создание своих значений реальности), который всегда отличает “меня” от других. Сознание его, работа над ним, единственно и выделяет “меня” из “толпы”, “массы”, “коллектива”, “нации”, “класса” или “сообщества”. Если человек находит наслаждение и смысл в “служении” Чему-Угодно: Богу, нации, Великой Идее, государству и пр., то это “людская единица” этого Целого. Если же он человек, а не “винтик”, “средство”, “часть”, он становится таковым в перманентном процессе снятия коллективных чар, разочарования и, обязательно, позитивной работе по рациональному, идеалистическому самоочаровыванию – но своими и только своими выработанными, обоснованными, выстраданными проектами.

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку