CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная
"Вехи" в оценках адептов и критиков(К 90-летию сборника статей о русской интеллигенции),В.С. Пузанев

В.С. Пузанев,

кандидат исторических наук

“ВЕХИ” В ОЦЕНКАХ АДЕПТОВ И КРИТИКОВ
(К 90-летию сборника статей о русской интеллигенции)

1

           Мысль о том, что в истории каждой страны есть книги, появление которых взрывает общественную атмосферу, может показаться и банальной,но от этого желание разобраться в причинах такого эффекта не ослабевает. В этом плане вряд ли можно обойти вниманием знаменитые "Вехи",сборник статей о русской интеллигенции, вышедший в свет в марте 1909 года (1). Нашедшие своих прошлых и современных адептов, но встреченные в штыки после их выхода всеми партийными направлениями от кадетов до большевиков,они породили лавину контрвеховской литературы, в которой наиболее заметен сборник "Интеллигенция в России" (К.К. Арсеньев, Н.А.Гредескул,М.М.Ковалевский, П.Н.Милюков, Д.Н.Овсянико-Куликовский, И.И.Петрункевич,М.А.Славинский, М.И.Туган-Барановский, СПб, 1910) (2).
           По данным, приведенным доктором исторических наук В. Шелохаевым,“Вехи” за сравнительно короткий срок выдержали пять изданий. В то же время менее чем за год после выхода в свет первого издания в периодической печати было опубликовано более 220 статей, рецензий и разного рода откликов. Оперативно было подготовлено и издано несколько контрвеховских сборников. В различных научных и религиозных обществах состоялись десятки публичных диспутов,на которых присутствовали многие видные общественные, политические и религиозные деятели, ученые, писатели, публицисты, широкие круги интеллигенции.
           Из пушек по воробьям не бьют. Серьезность поставленных "Вехами" проблем признавали даже их оппоненты. Как справедливо заметил в статье "Перелом русской интеллигенции и его действительный смысл" один из критиков "Вех", член ЦК партии кадетов Н.А. Гредескул, они "положили начало весьма напряженному и глубокому общественному размышлению над вопросами о русской интеллигенции, о переживаемом ею теперь кризисе, а вместе с тем и над очень многим другим, что совершалось и совершается в русской жизни". (3)
           Поставь под этими словами имя одного из многочисленных современных авторов, читатель и не заметит, что речь идет о событиях девяностолетней давности. В научном обобщении исторического опыта России, ее идейно-политической и социально-культурной жизни вопрос о профессиональной деятельности интеллигенции,ее гражданской позиции и взаимоотношениях с властью является одним из самых сложных и актуальных. Это так же трудно сегодня опровергнуть, как и однозначно ответить, почему столь затянулся процесс ее самоидентификации. Несмотря на обилие литературы на эту тему, вопрос об интеллигенции, ее природе,сущности, роли в исторических судьбах России, по-прежнему относится к числу остро дискуссионных, начиная с многочисленных, но тщетных попыток найти некое универсальное определение самому понятию "интеллигенция". И когда мы и сегодня сетуем на отсутствие методологически разработанной теории о месте интеллигенции в обществе, о ее сущностных чертах, то этим мы тоже во многом "обязаны" авторам "Вех". Не только им, конечно, но им - не в последнюю очередь.
           Исходной позицией авторов сборника был постулат о крахе революции 1905-1907 годов и о вине за ее деструктивный характер русской интеллигенции. По словам С.Н. Булгакова, именно она "духовно оформляла инстинктивные стремления масс", "была нервами и мозгом гигантского тела революции". И в этом смысле "революция есть духовное детище интеллигенции, а следовательно,ее история есть исторический суд над этой интеллигенцией" (4) Поэтому "Вехи" и сами по себе, и в свете их критики представляются произведением исторически интересным не только как документально-личные свидетельства о настроениях и переживаниях части интеллигенции, о ее самосознании, эволюции и противоречиях ищущего ума, стремящегося решить сложную историко-социологическую проблему интеллигенции в революции и в послереволюционное время. Они дают возможность реконструировать в целом движение общественной мысли России первого десятилетия двадцатого столетия, пытающейся объяснить действительные и кажущиеся проблемы тех лет, а вместе с тем нащупать и ее нынешние болевые точки, уточнить систему координат и положение интеллигенции в процессе современной политической модернизации страны.
           Переломные эпохи потому и называются переломными, что ломаются привычные схемы, преодолеваются стереотипы мышления, появляется возможность по-новому взглянуть на проблему единства научной и практической точек зрения,исторических традиций и проявлений нарождающейся общественной практики. Степень болезненности этого процесса определяется не только накопившимися горечью, обидами, унижениями, несбывшимися, как правило, завышенными ожиданиями,но и уровнем цивилизованной зрелости страны, до которой надо дорасти, культурным потенциалом, который наживается нелегко и долго и который во многом характеризуется понятием толерантности.
           Выраженная в предисловии к "Вехам" авторская интенция о том, что "не с высокомерным презрением" к прошлому интеллигенции писаны статьи, и их стремление" с разных сторон" исследовать ее мировоззрение (5) оказались простой декларацией о намерениях. Авторы явно вышли за рамки идейного спора. А "напряженное размышление" их критиков на деле тоже слишком часто означало и означает, к сожалению,и сейчас нерассуждающую непримиримость, вызывающий тон к своим политическим оппонентам, не позволяющие вывести разговор о многомерном понятии "интеллигенция",ее генезисе и исторической роли из прокрустова ложа партийных пристрастий.
           Можно выстроить утомительно длинный ряд оценок спорящих сторон,напоминающих скорее ярлыки, но я позволю себе привести лишь отдельные примеры в подтверждение сказанного и то лишь для того, чтобы показать дурную преемственность. По мнению автора предисловия к "Вехам" М.О.Гершензона, "масса интеллигенции была безлична, со всеми свойствами стада: тупой косностью своего радикализма и фанатической нетерпимостью... Сонмище больных, изолированных в родной стране, - вот что такое русская интеллигенция". (6)
           Им платили той же монетой. Н.А.Гредескул, казалось, забыл о том, что говорил в начале статьи, так характеризовал литературный труд товарищей по партии и близких к ней: "Вехи" - книга малодушных и испуганных: малодушных - до забвенья всякой справедливости, испуганных - до полной умственной паники" (7). Лидер кадетов П.Н.Милюков в очень обстоятельной статье "Интеллигенция и историческая традиция",доказательно обвинив авторов "Вех" в попытках терминологическими упражнениями сузить понятие интеллигенции, не удержался на позициях научной рассудительности и сам впал в грех словесной эквилибристики, обозвав авторов "Вех" "религиозными моралистами", "мальчиками без штанов" и обличив их в интеллигентском "воровстве". (8)
           Что же говорить о высказываниях представителей других партий и течений, не упустивших случая посчитаться со своими политическими оппонентами. Лидер большевиков В.И.Ленин, утверждая, что "Вехи" выразили несомненную суть современного кадетизма, что "партия кадетов есть партия "Вех",назвал книгу "энциклопедией либерального ренегатства", сплошным потоком "реакционных помоев, вылитых на демократию" (9). А Л.Д.Троцкий,уже отошедший от меньшевиков, но еще не пришедший к большевикам, - личность одиозная, но не лишенная литературного таланта, - так в статье "Об интеллигенции" характеризовал и гнетущую эпоху после первой русской революции, и высокомерие, и самомнение интеллигенции: "Не меньшиковщина была мрачным кошмаром последних лет, а веховщина. Газета, толстый журнал,сборник, речь, комнатный разговор - все пахло веховщиной. Вы могли отмывать рука дегтярным мылом, но запах этот преследовал вас даже ночью... Именно в этот период почти всеобщего самоотречения и отступления с постов, кастовое самомнение интеллигенции достигло высшего напряжения. Никогда она не занимала так много места, и притом в самых различных лагерях: от октябризма до марксизма; никогда ею так много не занимались, и никогда сама она не занималась так много собою, как в последние годы. Никогда она не доходила до такого самоупоения,такой самовлюбленности и притязательности. Она обшарила себя с ног до головы,и решительно нет ни одного места, ни одной складки в душе, которые она автобиографически не запечатлела бы с самовлюбленной тщательностью. Религия - это я! Культура - это я! Прошедшее, настоящее и будущее - это я!" (10).
           Столь язвительные оценки, несущие в себе, однако, и рациональный критический заряд, увы, не редкость и в наши дни.

2

           Спор о понятии "интеллигенция" - это спор об исторических и содержательных границах сложного явления, составляющего исследовательскую проблему интеллигентоведения и определяющего во многом видение истории России на протяжении по крайней мере последних трех веков. Короче, интеллигенция - категория историческая, и ее наполнение со временем меняется (11).
           Поиску ответа на этот ставший уже "вечным" вопрос в разное время отдали дань крупные отечественные мыслители, историки и философы (светские и религиозные), социологи и экономисты, деятели литературы и искусства, лидеры и приверженцы различных идеологических и политических взглядов. В их ряду следует прежде всего назвать таких представителей общественной мысли России как В.Г.Белинский, А.И.Герцен, Н.А.Добролюбов, Н.Г.Чернышевский,Ф.М.Достоевский, Л.Н.Толстой, В.П.Воронцов, П.Л.Лавров, Н.К.Михайловский,Р.В.Иванов-Разумник, Г.В.Плеханов, В.И.Ульянов (Ленин) и другие.
           Авторы "Вех" были широко известными учеными и общественными деятелями, призывавшими интеллигенцию к покаянию, но не людьми, бьющими себя в грудь за собственные прегрешения. Для большинства из них сборник стал еще одним этапом мировоззренческой эволюции, поскольку еще недавно они исповедовали марксизм. Поэтому, чтобы вывести себя из числа "подлежащих историческому суду", они применили метод противопоставления понятий "интеллигенция" и "образованный класс". Если последний - по неоднократному напоминанию ряда веховских авторов - детище Петрово,то первая, по словам П.Б.Струве (в статье "Интеллигенция и революция"),в 60-х годах прошлого столетия "явственно отделяется от образованного класса, как нечто духовно особое" (12). И это "терминологическое упражнение", высказанное потребностью критики политического радикализма,породило реальную опасность размывания понятия "интеллигенция",игнорирования его научных критериев, зачастую в конъюнктурных целях.
           Положив начало размышлениям о судьбах русской интеллигенции в первом десятилетии XX века, авторы "Вех", даже обуреваемые честолюбием, вряд ли могли предположить, что в конце столетия у дискуссий на означенную тему будет такое бурное продолжение. Недавно в Екатеринбурге состоялась Всероссийская научная конференция с предельно точно сформулированным названием "Интеллигенция России в истории XX века: неоконченные споры" (К 90-летию сборника "Вехи"). Подготовленный к ее проведению сборник включил в себя 155 статей разных авторов из разных регионов России (13).
           Конечно, оценивая "Вехи", мы и сегодня не можем однозначно ответить на поставленные ими вопросы или подвести своего рода баланс "про" и "контра". Поэтому дополнительный анализ идей и аргументов,заложенных как в самом сборнике "Вехи", так и в материалах сборника "Интеллигенция в России", думается, не просто уместен, а необходим.
           Появляются уже и научные труды, посвященные анализу взглядов авторов "Вех", проецированные на современность. В этом плане можно назвать, в частности, диссертацию И.Е.Рудковской (14).
           Делаются далеко не безуспешные попытки как бы посмотреть на "Вехи" глазами тех зарубежных исследователей, чей авторитет в научном мире весьма высок. Именно такую попытку предпринял в статье "Два подхода к пониманию российской интеллигенции" (М.Вебер и "Вехи") Ю.Давыдов. Он подчеркивает, что изначальное различие в подходах к определению интеллигенции, кажущееся не таким и принципиальным: отправляться ли при этом от своеобразия деятельности интеллигента или от специфики предмета этой деятельности, точнее, отношения к нему, - таит в себе возможность превратиться при последовательном его развитии в противоположность двух "пониманий" интеллигенции и "систем оценок" ее общественно-политической позиции" (15). И если многочисленные дискуссии о ее судьбах в России, по мнению, например, А.А.Галкина, на протяжении многих лет ходят по замкнутому кругу, а их позитивный результат минимален,хотя в них принимают участие, "наряду с пустозвонами", серьезные,талантливые люди, то "в поисках причин этого почти сразу же наталкиваешься на самую существенную: амбивалентность понятия, лежащего в основе споров" (16). Иначе говоря, одни считают интеллигенцию особой общественной группой лиц, профессионально занимающихся квалифицированным умственным трудом (слой специалистов), другие полагают, что в лице интеллигенции мы имеем духовную элиту общества, к которой могут быть отнесены далеко не все специалисты,но могут принадлежать люди, вообще не занимающиеся умственным трудом. Причем в рамках именно последнего подхода мы сталкиваемся с колоссальным разбросом мнений и их внутренней противоречивостью.
           Это отчетливо прослеживается, например, при анализе книги "Интеллигенция" (17). Ее авторы, вопреки своей прежней позиции, утверждают, что "в соответствии с российской традицией "интеллигенция" понимается не как социальная группа людей, профессионально занятых умственным трудом,а как духовная элита общества" (18). Соглашаясь с П.Б.Струве в том,что "в 60-х годах XIX века с развитием журналистики "интеллигенция" явственно отделяется от образованного класса как нечто духовно особое",они вынуждены признать: "При ином подходе сам этот термин сразу же теряет какой-либо смысл, сливаясь либо с понятием "специалист",либо, как это случилось на западе, со словами политическая (нравственно-религиозная,творчески-созидательная) элита общества" (19).
           Смысл в манипулировании терминами "интеллигенция" и "образованный класс" у П.Б.Струве и других веховцев (Бердяев,Булгаков, Франк), конечно, был. Он заключался в том, чтобы отмежеваться от революционно-демократической интеллигенции с ее политическим радикализмом,чьим "духовным детищем", по словам С.Н.Булгакова, и явилась первая российская революция.
           Как едко заметил в статье "Интеллигенция и историческая традиция" один из самых именитых критиков "Вех", лидер тех же кадетов и крупный специалист в области исследования истории культуры в России, П.Н.Милюков, П.Б.Струве "соглашается оставить за предметом своих обличений обычное название "интеллигенция", но зато отделяет своих овец от козлищ в особую группу "образованного класса". Заинтересованные больше всего своей частной, а не общей темой, авторы "Вех" и самый предмет своего обличения, русскую интеллигенцию, ограничивают и определяют так, чтобы он удобнее подходил для целей их критики" (20).
           Политический смысл заимствования у П.Б.Струве формулы интеллигенции как чего-то духовно особого в отличие от "образованного класса" был, конечно, и у авторов книги "Интеллигенция". Сопротивление против возвращения к старому, традиционному для России толкованию этого понятия, по их мнению, оказывают прежде всего те, кто "не может (или не хочет) осознавать, что "интеллигенция", как и "интеллигентность" - ценностные понятия. Они хотят определить точные и вполне объективные (подчеркнуто мной - В.П.) границы интеллигенции именно как социальной группы" (21).
           Но там, где нет твердых критериев понятия, его научно обоснованная оценка уступает место (особенно в условиях общественных потрясений) политическому утилитаризму и социальной мифологии. "Вехи" - как реакция на поражение революции 1905-1907 годов со стороны правого крыла партии кадетов - показали это со всей очевидностью, рождая не только живой и позитивный отклик в духовной жизни современной интеллигенции и общества в целом постановкой актуальных и сегодня проблем, но и недоуменные вопросы без логически выверенных ответов. Последнее демонстрируют и авторы названной книги. Вливая новое вино в старые меха, они не замечают, видимо, как попадают в теоретические ловушки.
           Проведем сравнительный анализ. П.Б.Струве искусственно сужает понятие интеллигенции до политической категории, которая "объявилась в русской исторической жизни в эпоху реформ и окончательно обнаружила себя в революцию 1905-07 гг.", осуждая ее "противогосударственность" и неспособность к позитивному творчеству: "идейной формой русской интеллигенции является ее отщепенство, ее отчужденность от государства и враждебность к нему" (22).
           Авторы книги не только приветствуют оппозиционность власти,но и возводят ее в категорию сущностную. "Интеллигенция выступает с критикой власти". В книге раскрывается подвиг российской интеллигенции,значительная часть которой, вопреки основной массе специалистов, вела активную борьбу против тоталитарного режима" (23). "Надо удивляться не тому, что такой малочисленной оказалась российская интеллигенция к середине 80-х годов, а тому, что она вообще сохранилась" (24).
           Вот здесь и зарыта собака. Проносив всю жизнь фигу в кармане,захотелось приобщиться к подвигу, сменить вехи, отмежевавшись от "специалистов".
           Весьма показательна в этом плане статья В.И.Сперанского, в которой утверждается, что "менять вехи" приходится не только тем, кто стремится быть "на виду", получить свою долю власти, но и многочисленным рядовым представителям интеллигентных профессий. Скудное материальное положение,по его мнению, приводит их к игнорированию требований профессионального долга, заставляет заниматься не своим делом, поспешествовать тем, кому бы раньше не подали руку. На глазах разрушаются нравственные устои интеллигенции,- тревожится он, - деформируются традиционные интеллигентские правила поведения и взаимоотношений (25).
           В рамках избранного авторами книги подхода к определению понятия "интеллигенция" мы постоянно сталкиваемся с заложенной в нем внутренней противоречивостью. Это касается не только "духовной особости" интеллигенции, даже той, под которой и Струве, и другие веховцы понимали лишь радикальную (не только социал-демократическую, но и народническую,и кадетскую!), но и ее характеристики как "культурно-этической группы" (26).
           Если придерживаться концепции интеллигенции как культурно-этической группы, то уж кого и зачислять в нее как ни Л.Толстого, Ф.Достоевского,А.Чехова и охотно цитируемого ныне Владимира Соловьева. И авторы книги "Интеллигенция" справедливо называют их среди тех, кто формировал традиции русской интеллигенции (27). Но если верить П.Б.Струве, формулу интеллигенции которого слепо и безоговорочно приняли авторы книги "Интеллигенция",то Л.Толстой, хотя он религиозен, идейно враждебен и социализму, и безрелигиозному анархизму, "стоит вне русской интеллигенции"... "Ф.Достоевский и А.Чехов /вкупе с Пушкиным, Лермонтовым, Гоголем и Тургеневым - В.П./ "не носят интеллигентского лика". Зато анархист М.Бакунин, оказывается,был "первым русским интеллигентом". Без него "не было бы "полевения" Белинского, названного другим автором сборника "Вехи",С.Булгаковым, "духовным отцом русской интеллигенции"... "И Чернышевский не явился бы продолжателем известной традиции общественной мысли"... "И Герцен, несмотря на свой социализм и атеизм, вечно борется в себе с интеллигентским ликом, ...иногда носит как бы мундир русского интеллигента. "Михайловский был типичный интеллигент, конечно, гораздо более тонкого индивидуального чекана, чем Чернышевский, но все-таки с головы до ног интеллигент". А вот Владимир Соловьев "совсем наоборот". Он "вовсе не интеллигент". Салтыков, так же, как и Герцен, "вовсе не интеллигент, но тоже носит на себе, и весьма покорно, мундир интеллигента" (28). И т.д.
           Ни в малейшей мере не оспаривая права авторов книги "Интеллигенция" на оценки и выводы, рискну, тем не менее, не только выразить сомнение в научной обоснованности причин, побудивших их изменить прежнюю точку зрения,но и высказать убеждение в том, что и в культурологическом плане анализ интеллигенции они не осилили. И объективно не могли осилить, ибо ставили и разрешали проблемы интеллигенции конъюнктурно, преимущественно в плане внезапного политического прозрения. Нацеливая интеллигенцию на постоянную оппозиционность любой власти, они оказывают политическому радикализму теоретическую услугу, одновременно бросая тень на представителей той интеллигенции, которые входят во властные структуры, являясь конструктивной силой, способной налаживать сотрудничество власти и гражданского общества. История повторяется в виде фарса?

3

           Нашедшие после выхода в свет немногочисленных адептов, "Вехи" были, как уже отмечалось, встречены в штыки всеми партийными направлениями от кадетов до большевиков.
           Конечно, отчасти это было вызвано в общем-то оскорбительными выражениями и менторским тоном. Ну что ж, им отплатили тем же. Отчасти - противоречивыми, взаимоисключающими оценками степени взаимопонимания интеллигенции и масс. Так, М.О.Гершензон утверждал, что народ "ненавидит нас страстно... бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной" (29). Но тогда становились непонятными сетования С.Л.Франка по поводу того, что "маленькая, подпольная секта",вышедшая на свет Божий", приобрела множество последователей и на время стала идейно влиятельной и даже реально могущественной" (30).
           Значит, было в содержании "Вех" нечто общее, что вызвало особенно бурный протест лидеров и сторонников далеко не родственных по духу и социальным устремлениям политических партий и движений. И этим общим,что в той или иной мере объединило самих веховцев, было осуждение ими политического радикализма интеллигенции, а в конечно счете - отказ от социальной революции. По словам П.Б.Струве ("Интеллигенция и революция"), радикальная интеллигенция в силу политического легкомыслия и неделовитости совершенно отрицала воспитание в политике и ставила на его место возбуждение. Поэтому прививка политического радикализма интеллигентских идей к социальному радикализму народных инстинктов совершилась с ошеломляющей быстротой. И дело не в том,что "революцию делали плохо", "а в том, что ее вообще делали" (31).
           Однако вопрос о радикальных, а не постепенных, "органических" преобразованиях не мучил никого из радикальных революционеров. Уже после Октября семнадцатого года, когда и авторы "Вех", и их оппоненты оказались в оппозиции к новому режиму, один из "веховцев", А.С.Изгоев,в другом сборнике, "Из глубины", писал: "Добросовестность велит признать, что под каждым своим декретом большевики могут привести выдержки из писаний не только Маркса и Ленина, но и всех русских социалистов и сочувственников как марксистского, так и народнического толка... Чхеидзе,Скобелев, Некрасов, Ефремов, Керенский говорили и проповедовали то, что принципиально должно было привести к господству большевизма, решившегося,наконец, воплотить в дела их речи". Утверждая, что между большевизмом и всеми леворадикальными и социалистическими течениями русской мысли существует тесная, неразрывная связь, одно влечет за собой другое, автор делал недвусмысленный вывод: "Русские социалисты, очутясь у власти, или должны были оставаться простыми, ничего не делающими для осуществления своих идей болтунами, или проделать от а до ижицы все, что проделали большевики. Когда большевики на том настаивают, они неопровержимы. Это оказалось истиной в 1917-1918 гг. Это истинно и для будущего" (32).
           Трагизм авторов "Вех" заключается в том, что, говоря о пагубности радикализма - этой, можно сказать, хронической болезни России,они все же, видимо, недооценили роль объективных факторов и переоценили роль субъективных. Если в XX век Россия вошла с грузом застарелых проблем в экономике, политике, культуре и страстным желанием революционной интеллигенции преодолеть вековую отсталость страны, разрушив устаревшие формы общественной жизни и расчистив путь к новым, то не следует забывать, что XX век вышел из XIX-го и те противоречия, которые были порождены общественным развитием раньше, обострились до крайности, толкая "исстрадавшиеся", по признанию того же Струве, массы в объятия политического радикализма.
           Но в этом отразились и особенности собственной истории интеллигенции,густо замешанной на социальной мифологии и политических иллюзиях, превративших интеллигенцию в основную социальную базу политической оппозиции.
           Конечно, история российской интеллигенции и общественной мысли второй половины XIX - начала XX столетия не зеркальное отражение процессов,происходивших в прошлом (и, думается, отчасти тех, что происходят ныне),но во многом их объясняет. Общая картина социокультурной обстановки тех лет в стране, опирающаяся на данные статистики, высказывания выдающихся представителей культуры того времени, лидеров соперничающих политических партий и движений, в целом достаточно ясна. Она определялась как стратегическими просчетами царизма, так и следствием такой особенности российской истории,как ее дискретность. Эта последняя, усугубляемая, как правило, запаздыванием с реформами, во многом обусловившая и необходимость форсированного развития промышленного капитализма, и наличие многочисленных остатков полуфеодальной системы в деревне, породила и разъедающие российскую интеллигенцию споры об исторических судьбах страны, в которых слышны были явственно отголоски дискуссий еще славянофилов с западниками.
           Хорошо это выразил, например, А.Л.Андреев в послесловии к книге "Истоки и смысл русского коммунизма" Н.А.Бердяева, одного из тех авторов, в том числе и "Вех", которые в неоконченные и ныне споры о сущностных чертах российской интеллигенции внесли немало горючего материала (33).
           "Страна не успевала выйти из одного этапа развития, разрешить специфические для него противоречия, как перед ней вставали проблемы, присущие уже следующей эпохе. С другой стороны, современность в России всегда осложнялась неопределенными остатками прошлого. Так было и в экономике, и в политике,и в культуре. Отсюда ярко выраженная многоукладность, наложение друг на друга типологически разнородных конфликтов, взаимообострявших друг друга (скажем, на унаследованное от крепостничества противоречий между помещиками и крестьянами накладывался антагонизм буржуазии и пролетариата и т.п.)" (34). В этом плане представляется важным подчеркнуть мысль об органической связи социальных мифов и политических иллюзий интеллигенции, которая никогда не была однородной, но в массе своей всегда была склонной к социальной мечтательности и революционной во взглядах на цели, пути и методы общественного переустройства. Это рождало идеи западничества и славянофильства в их крайних выражениях, максимализм и нигилизм, народничество и анархизм - явления,не известные Западной Европе. И хотя первоначально марксизм был крайней формой западничества, ортодоксальные большевики, по словам того же Н.А.Бердяева,соединили Маркса со Стенькой Разиным.
           На наш взгляд, мало даже сказать, что широкий круг проблем,стоящих перед современным российским государством, прежде всего в попытках его политической модернизации, так или иначе связан с интеллигенцией. Постановка многих из этих проблем, вызванная неприятием прежнего режима, как не раз было и в прошлом, тоже инициирована представителями самой интеллигенции и является, с одной стороны, отражением ее объективного положения в обществе как носителя профессиональных знаний, культуры и управленческого опыта,а с другой - продуктом социальной мифологии, которую в условиях гласности,как оказалось, достаточно легко было публицистически развенчать, однако нелегко преодолеть не только в массовом, но и в теоретическом сознании,и не в последнюю очередь в сознании значительной части научной интеллигенции. И сколько бы ни спорили, чего в этом больше - вины или беды определенной части интеллигенции, ее сознательного политического экстремизма или исторической малограмотности, "самоуверенности незнания" (В.О.Ключевский),- мы вот уже на протяжении всего ХХ столетия (а с точки зрения развития русской исторической мысли и более) сталкиваемся с одним и тем же. Это попытки радикальной интеллигенции "выпрыгнуть из истории", одним броском в "коммунизм", в "демократию", в "рынок" преодолеть вековую отсталость, вызванную отнюдь не только просчетами царизма,доктринерствующей кадетской интеллигенции (А.Я.Аврех) или лево-большевистской советской, входившей, а в значительной мере и ныне входящей в состав политической элиты. Столь же очевидно, что этой позиции и в прошлом, и ныне противостоят взгляды эволюционистов, социальных реформаторов.

4

           Нетрудно заметить, таким образом, что и нынешние дискуссии об интеллигенции, ее роли в истории России, неизбежно вращаются вокруг вопроса о характере ее взаимоотношений с властью. Это является, конечно,важным фактором политики и общественного развития в целом, но выходит все же за рамки профессиональной деятельности интеллигенции. И значит речь должна идти о такой методологии ее познания, которая бы с позиций последовательного историзма позволяла избавиться как от вневременной оценки деятельности интеллигенции, так и от запоздалого негодования в отношении ее отдаленного или недавнего прошлого и попыток утверждать одни взгляды на понятие и историю интеллигенции за счет дискредитации других. В частности, не мешало бы задуматься над смыслом существования тех миллионов специалистов, чье самопознание не находит себе места в рамках предложенного авторами названной книги подхода к рассмотрению вопроса о сущностных чертах интеллигенции как социальной ценности, выявлении ее подлинного значения для постреволюционного периода отечественной истории. В России, где даже грамотность сельского населения - существенный критерий цивилизованности страны - к началу ХХ века составляла всего лишь около 17 процентов, жизнь выдвигала задачу культурного подъема широких масс в разряд первостепенных. Это неизбежно "натыкалось" на связанную с ней проблему интеллигенции.
           Это требует глубокого понимания своеобразия русского исторического процесса, связанного с потребностью "догоняющей модернизации" и неизбежно сопутствующим этому процессу кризисом иллюзорных форм общественного сознания.
           И здесь приходится с сожалением констатировать, что целая россыпь ценных идей, высказанных в "Вехах", утонула не потому, что не находила или не находит живого отклика в духовной жизни интеллигенции и обществ в целом, а потому, что они растворились в мощной струе их критики радикальной интеллигенцией или, как некоторыми ныне, препарированы в выгодном для себя свете. У того же П.Б.Струве, например, в указанной выше статье говорится о том, что слово "интеллигенция" может употребляться,конечно, в различных смыслах. И если говорить о ней как об образованном классе, то "в этом смысле интеллигенция существует в России давно" (подчеркнуто мной - В.П.). И ее истинное, непреходящее, не подверженное политической конъюнктуре значение раскрывается П.Б.Струве в словах: "Роль образованного класса была и остается очень велика во всяком государстве; в государстве отсталом, лежавшем не так давно на крайней периферии европейской культуры, она вполне естественно является громадной". Но, подчеркивает он, "не об этом классе и не об его исторически понятной, прозрачной роли, обусловленной культурною функцией просвещения, идет речь в данном случае" (35).
           И другой "веховец", А.С.Изгоев, критикуя политический радикализм интеллигенции и признавая, что "духовная физиономия русской интеллигенции явилась следствием многовекового господства над нашей жизнью абсолютизма", недвусмысленно указывает на ее истинное призвание и на то, что этому мешает.
           "Средний массовый интеллигент в России большей частью не любит своего дела и не знает его. Он - плохой учитель, плохой инженер,плохой журналист, непрактичный техник и проч., и проч.". Но "если вспомнить, какое жалкое образование получают наши интеллигенты в средних и высших школах, станет понятным и антикультурное влияние отсутствия любви к своей профессии и революционного верхоглядства, при помощи которого решались все вопросы". (36).
           Поэтому когда кто-то, обличая советское прошлое интеллигенции,оперирует оскорбительным солженицинским термином "образованцы",можно только посоветовать им лучше изучать отечественную историю, без купюр и непредвзято.
           Интеллигенция может быть либеральной, демократической, консервативной,радикально-революционной, но все эти определения - прилагательные. Интеллигенция - имя существительное. И все попытки вывести это понятие за рамки профессиональной деятельности интеллигенции ведут к обессмысливанию ее существования и ее социального предназначения. Поэтому правомерно говорить о политических традициях различных отрядов интеллигенции в разные времена, признавая право каждого на выбор своих идейно-политических симпатий и антипатий. Но специалист,включавшийся в соответствии со своей общественной позицией в политическую деятельность, не переставал быть тем, чему специально учился в вузе - учителем,врачом, агрономом, инженером.
           Речь, стало быть, и тогда шла не только о политических традициях интеллигенции, которые всегда были во многом обусловлены существенными различиями в правовом, материальном положении, условиях труда и быта, но и о ее гражданской позиции в широком смысле слова, об использовании ее профессиональных знаний, продиктованном потребностями и масштабами растущего производства, о ее включенности как активно-общественного компонента в социальную структуру развивающегося общества.
           К сожалению, эти, как и другие трезвые мысли, не только не утратившие своей актуальности в наше время, но и диктующие активизацию интеллектуального потенциала общества в условиях его реформирования, были оставлены критиками "Вех" в тени. Но как бы мы с позиций исторического опыта ни корректировали взгляды на "Вехи", их слепая апологетика столь же непродуктивна,сколь и обвальная критика. Их авторы, игнорируя закон исторической последовательности и преемственности, порывали со всеми традициями русского освободительного движения, выросшего из социальных противоречий предшествующей эпохи и отразившего новое понимание проблемы взаимоотношений интеллигенции и народа. Они упрекали русскую интеллигенцию в том, что ее мало интересовали поиски абсолютной истины, зато она всецело была поглощена социальными идеями: "По существу,в область философии никто и никогда не входил, народникам запрещала входить ложная любовь к крестьянству, марксистам - ложная любовь к пролетариату" (37) интеллигенция грешит "народопоклонничеством" (38).
           Конечно и на это обвинение последовал контраргумент: "Страстность русского "служения народу", - писал П.Н.Милюков, - можно осуждать и порицать с каких угодно точек зрения: с точки зрения "абсолютных ценностей", оставленных в пренебрежении народниками, с точки зрения "первенства духовной жизни над внешними формами общежития" и т.д. Но именно народолюбие и даже народопоклонство русской интеллигенции нельзя обличить с точки зрения ее "отщепенства". Из религиозно-философских мыслителей и моралистов "Вех" пока, по крайней мере, никто не пытался прекратить это отщепенство никаким иным путем, кроме внутренних "конкретных" переживаний. А русские народники пошли сами в деревню и нас с нею впервые познакомили... Они отыскали в деревне ее собственную интеллигенцию" (39).
           Понятно, сколь актуален был этот вывод, сделанный в крестьянской стране с ее разбалансированной социально-экономической и политической системой,для деятельности интеллигенции как социально-культурной силы.
           В этом отношении сравнительный анализ причин прошлого и нынешнего кризисного состояния сельской интеллигенции представляет не только научно-познавательный,но и практический интерес. В конечно счете важно ведь выяснить, на чем ставить акцент в оценке идей и действий интеллигенции: на доле ответственности за исторические катаклизмы и революции в России или на том, что она все же сделала для ее модернизации (40). Это поможет вместе с тем и подлинно научной оценке такого неординарного исторического источника, как "Вехи".

           ЛИТЕРАТУРА

           1. "Вехи". Сборник статей о русской интеллигенции Н.А.Бердяева, С.Н.Булгакова, М.О.Гершензона, А.С.Изгоева, Б.А.Кистяковского,П.Б.Струве, С.Л.Франка. Репринтное воспроизведение издания 1909 года. Международная ассоциация деятелей культуры "Новое время" и журнал "Горизонт",М., 1990.
           2. Этот сборник в советское время впервые опубликован в 1991 году вместе с "Вехами". См. "Вехи"; Интеллигенция в России: Сб. ст. 1909-1910 (сост., коммент. Н. Казаковой; Предисл. В.Шелохаева. - М.; Мол. Гвардия, 1991. - 462(2) с. - (Звонница: Антология русской публицистики). Далее ссылка на это издание: Вехи, Интеллигенция в России.
           3. Вехи. Интеллигенция в России. С. 230.
           4. Там же. С. 45.
           5. Там же. С. 22-23.
           6. Там же. С. 97-100.
           7. Там же. С. 266.
           8. Там же. С. 309, 378, 380.
           9. Ленин В.И. ПСС, т. 19, с. 167-168, 173.
           10. Троцкий Л.Д. Литература и революция. М., Политиздат, 1991,с. 258-260.
           11. Эймонтова Р.Г. Рецензия на монографию М.Р.Зезиной, Л.В. Кошман, В.С.Шульгина "История русской культуры". М., Высшая школа,1990, 432 с., тир. 5000 //Отечественная история, 1992, № 5, с. 177.
           12. Вехи. Интеллигенция в России. С. 142.
           13. Указ. сб. Екатеринбург, 1998.
           14. Рудковская И.Е. М.О.Гершензон как исследователь русской интеллигенции. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Томский гос. ун-т им. В.В.Куйбышева. - Томск. 1990,с. 18.
           15. Давыдов Ю. Два подхода к пониманию российской интеллигенции. М.Вебер и "Вехи". //Свободная мысль. 1991, № 8, с. 18.
           16. Галкин А.А. Крестный путь российской интеллигенции. //Власть,1998, № 4, с. 54.
           17. Коган Л., Чернявская Г. Интеллигенция. Екатеринбург, УГТУ,1996.
           18. Там же. Аннотация.
           19. Там же. С. 10.
           20. Вехи. Интеллигенция в России. С. 308-309.
           21. Коган Л., Чернявская Г. Указанное сочинение, с. 15.
           22. Вехи. Интеллигенция в России. С. 139.
           23. Коган Л., Чернявская Г. Указанное сочинение, аннотация.
           24. Там же, с. 66.
           25. Сперанский В.И. Власть и российская интеллигенция: между антипатией и обожанием. //Власть, № 6, 1997, с. 23-29.
           26. Коган Л., Чернявская Г. Указ. соч., с. 14.
           27. Там же. С. 4.
           28. Вехи. Интеллигенция в России. С. 49, 141-143.
           29. Там же. С. 101.
           30. Там же. С. 180.
           31. Там же. С. 148.
           32. Изгоев А.С. Социализм, культура и большевизм. "Из глубины". Сб. ст. о русской революции. Изд-во Московского университета. 1990, с. 152-153.
           33. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. Репринтное воспроизведение издания УМСа - , 1955 г. - М.; Наука, 1990.
           34. Там же. С. 191.
           35. Вехи. Интеллигенция в России. С. 138-139.
           36. Там же. С. 207.
           37. Там же. С. 31.
           38. Там же. С. 75.
           39. Там же. С. 325.
           40. Главацкий М.Е. История российской интеллигенции как исследовательская проблема. В сб. "Интеллигенция России в конце ХХ века: система духовных ценностей в исторической динамике". Екатеринбург, 1998, с. 5.

           Резюме по статье: Статья посвящена 90-летию выхода в свет сборника “Вехи”, положившего начало многолетним дискуссиям о роли интеллигенции в российском обществе. Автор анализирует как позиции, представленные в сборнике, так и их современных последователей и оппонентов. Подвергается критике точка зрения на интеллигенцию как на “духовную элиту” общества. Автор отстаивает в анализе интеллигенции принцип историзма.

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку