CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная
“ГАМЛЕТ” Как трагедия христианского жертвенного подвига,Р.Ш. Мухамадиев

 Р.Ш. Мухамадиев

 кандидат философских наук

 “ГАМЛЕТ” Как трагедия христианского жертвенного подвига
 (Продолжение, начало см. Credo № 5, 2000г.)

 

           А что же сам Гамлет, почему он ведет себя столь недостойным образом? О душевной депрессии главного героя уже написано немало, но нам придется также проделать ее, чтобы понять причины его поведения и смысл слов, обращенных к Офелии.

           Дело в том, что для Гамлета его мать была идеалом высоконравственной женщины, глубоко и искренно любящей своего мужа и своего сына. Так было до смерти отца. После смерти, когда спустя всего два месяца, мать уже выходит замуж за его дядю, то это оказывается сильнейшим ударом; идеал, лелеемый им все это время раскололся прямо на его глазах на мелкие кусочки:

           

           До этого дойти!

           Два месяца, как умер! Меньше даже.

           Такой достойнейший король! Сравнить их –

           Феб и Сатир. Он мать мою так нежил,

           Что ветрам неба не дал бы коснуться

           Ее лица. О небо и земля!

           Мне ль вспоминать? Она к нему тянулась,

           Как если б голод только возрастал

           От насыщенья. А через месяц –

           Не думать бы об этом! Бренность, ты

           Зовешься: женщина! – и башмаков

           Не износив, в которых шла за гробом,

           Как Ниобея, вся в слезах, она –

           О боже, зверь, лишенный разуменья,

           Скучал бы дольше! – замужем за дядей,

           Который на отца похож не боле,

           Чем я на Геркулеса. Через месяц!

           Еще и соль ее бесчестных слез

           На покрасневших веках не исчезла,

           Как вышла замуж. Гнусная поспешность –

           Так броситься на одр кровосмешенья!

           

           Таково его душевное состояние, которое подобно кипящему котлу. Следует отметить, что не так уж далеки от истины психоаналитики, последователи Фрейда, которые увидели в этом “комплекс Эдипа”, но этот момент был ими тут же доведен до крайности и абсолютизирован. Действительно здесь можно обнаружить признаки сыновней ревности к матери, которая, изменяя памяти супруга, одновременно изменяет и живому сыну, как кажется Гамлету, обратив свою любовь на новоиспеченного мужа и позабыв о родном сыне. Но этот мотив не является, да и не может быть сквозным, он лишь как побочный, придаточный элемент присутствует здесь.

           На мгновение Гамлет как бы успокаивается и даже находит причину, если и не оправдывающую поведение матери, то хотя бы объясняющую ее: “Расчет, расчет, приятель! От поминок холодное пошло на брачный стол” – говорит он Горацио. Ведь свадьба матери с Клавдием свалилась на него совсем внезапно, так же, как и на остальных, но другим до этого не было никакого дела, а Гамлета она касалась лично, поэтому ему необходимо было некоторое время, чтобы хоть как-то смириться с неизбежным. И вот, когда он уже почти согласился с этой мыслью, как вдруг на него обрушивается новый удар, еще более сильный, еще более беспощадный: оказывается, его отца убил родной дядя и вдобавок ко всему, за этого негодяя, подлеца, убийцу его мать, – мать, которую он так любил – выходит замуж! Не удивительно, что после этой новости он возненавидел всех женщин, а так как у него не было возможности высказать матери все сразу, что он думает о ее поведении, то весь его гнев опрокидывается на бедную голову несчастной Офелии.

           Офелия в глазах Гамлета виновата уж тем, что она женщина, что она дочь Полония, верного слуги злодея-короля, что она отдалась ему из любви к нему, но все-таки до свадьбы, до замужества, а уж одно это было для него достаточным доказательством ее похотливости. “О пагубная женщина! Подлец, улыбчивый подлец, подлец проклятый!” – восклицает он после разговора с призраком. В любовь Офелии он больше уж не верит, как не верит и в то, что женщина вообще способна хранить верность долгу. Он стирает из книги памяти все свои клятвы и обещания, данные Офелии. Уж если его мать оказалась способной на подобную измену, то разве можно ожидать верности от такого юного создания как Офелия, которая к тому же так прекрасна! Но красота и добродетель – вещи несовместимые, поскольку его мать так же была красавицей.

           Теперь, учитывая чувства, обуреваемые его, мы сможем легче понять и рассмотреть беседу Гамлета с Офелией. Следует учитывать то обстоятельство, что перемена в Гамлете произошла внезапно. И Офелия не была готова к этому, поскольку не могла знать о причинах ее. Уже на вопрос Офелии: “Как поживали вы все эти дни?” он отвечает: “Благодарю вас; чудно, чудно, чудно”. Хотя, как мы понимаем, чувствовать себя “чудно” все эти дни он никак не мог, поскольку переживал катастрофу, разразившуюся в его сознании. И очень скоро гнев и возмущение против всех женщин прорываются наружу и выливаются на Офелию. Он задает ей вопросы: “Вы красивы, вы добродетельны?”. Офелия; не понимая, что он имеет ввиду, спрашивает его: “Что ваше высочество хочет этим сказать?” – “То, что, если вы добродетельны и красивы, – отвечает Гамлет, – ваша добродетель не должна допускать собеседований с вашей красотой”. Офелия, все также продолжая не понимать, к чему он все это клонит, невинно возражает: “Разве у красоты, мой принц, может быть лучшее общество, чем добродетель?”. Но именно эта невинность, воспринимаемая Гамлетом как притворство, раздражает его все больше, и он начинает отвечать ей все более резко, обличая в том, в чем она неповинна: “Да, это правда; потому что власть красоты скорее преобразит добродетель из того, что она есть, в сводню, нежели сила добродетели превратит красоту в свое подобие; некогда это было парадоксом, но наш век это доказывает”. По сути дела эти слова относятся скорее к его матери, чем к Офелии, но так как ей он всего высказать не может, то он обвиняет во всем Офелию, которую прежде так же считал добродетельной; во что теперь он уже не верит. Поэтому его беседа с Офелией есть его прощание со своей любовью. Он советует ей уйти в монастырь и задает ей при этом откровенный вопрос: “к чему тебе плодить грешников?”. А про себя говорит, что мог бы обвинить себя в таких вещах, что “лучше бы моя мать не родила меня на свет”, называя при этом довольно невинные качества – гордость, честолюбие и мстительность. Если все это – грехи, за которые следует наказывать, то человеческий род просто вымер бы давно.

           Совершенно очевидно, что Гамлет с воспаленным воображением выпаливает все как есть или, вернее говоря, он высказывает все, что считает необходимым, нисколько не заботясь о том, как воспримет все это Офелия. “Слышал я и про ваше малевание, вполне достаточно; бог дал вам одно лицо, а вы себе делаете другое; вы приплясываете, вы припрыгиваете и щебечите, и даете прозвища божьим созданиям, и хотите, чтобы ваше беспутство принимали за неведение. Нет, с меня довольно: это свело меня с ума. Я говорю, у нас не будет больше браков; те, кто уже в браке, все, кроме одного (то есть брака его матери, в котором он имеет в виду, прежде всего, своего дядю, короля Клавдия – М.Р.), будут жить; прочие останутся, как они есть. В монастырь”.

           Вся эта двусмысленная речь, когда он разговаривает с Офелией, но постоянно имеет в виду свою мать, не могла не вызвать у Офелии чувство отчаяния; что тот, кого она любит, говорит ей странные вещи, которые иначе, как бредом не назовешь. Поэтому она на протяжении диалога то и дело восклицает: “О, помоги ему, всеблагое небо! О, силы небесные, исцелите его!”. И только король сумел уловить и понять ту двусмысленность, которая сквозила в его речах: “Любовь? Не к ней его мечты стремятся; и речь его, хоть в ней и мало строя, была не бредом”.

           При этом Гамлет прекрасно понимает, что он говорит все это девушке, которую лишил невинности и на которой по законам чести должен жениться, но, и в этом он усматривает со стороны Офелии корыстную цель; то есть таким способом выскочить замуж, как это сделала его мать. То есть Офелия оказывается под ударами, которые должны были посыпаться на его мать. Самое ужасное в этой ситуации то, что Гамлет не может довериться Офелии еще и по той причине, что она дочь Полония, слуги короля, а если учесть то обстоятельство, что именно в этот момент король с Полонием стояли и подслушивали их разговор, то недоверие Гамлета полностью оправдывало себя. Офелия, сама того не сознавая, принадлежала к враждебному для принца лагерю.

           Однако не все, что высказал Гамлет, Офелии следует относить на счет королевы и всех женщин вообще, он понимает, что говорит непосредственно также с Офелией и потому высказывает ей странное, на первый взгляд, завещание: “Если ты выйдешь замуж, то вот какое проклятие я тебе дам в приданное: будь ты целомудренна, как лед, чиста, как снег, ты не избегнешь клеветы. Уходи в монастырь; прощай”. Не правда ли, можно подумать, что Шекспир подобно пророку предвидел, что найдутся критики, которые будут настаивать на падении Офелии, утрате ею своей девственности. И вот, словно пытаясь ее оградить от этого, он заранее говорит о неизбежности подобного рода подозрений. И это действительно было бы так, если бы мы слепо верили каждому слову Гамлета, но именно этого делать нельзя. Слова Гамлета прежде, чем принимать на веру, необходимо подвергнуть вначале сомнению. А если учесть то душевное состояние, в котором он находился во время разговора и то, что половину из всего сказанного можно смело адресовать его матери, а не Офелии, и что, если же все-таки отнести их к самой Офелии, то это будет такой же клеветой, если не большей. Офелия действительно целомудренна, но она далеко не так глупа, чтобы ее можно было бы считать дурочкой; она действительно чиста, хотя и отдалась любимому, поверив его клятвам. Но Гамлет, находясь в состоянии глубокой депрессии склонен видеть вещи в несколько приукрашенном, согласно его настроению, виде, поэтому и в Офелии он предпочитает видеть только дурное, даже если этого там нет. Поэтому свое проклятие он тут же препровождает и другими словами: “Или, если ты уж непременно хочешь замуж, выходи замуж за дурака; потому что умные люди хорошо знают, каких чудовищ вы из них делаете. В монастырь – и поскорее. Прощай”. Эти слова также следует отнести к поведению его матери, чем к Офелии, которая еще никого не успела, даже если бы очень хотела, превратить в чудовище, а вот его мать, возможно, и сделала из Клавдия чудовище.

           Таким образом, мы видим, что все эти упреки и обвинения, высказанные Гамлетом в лицо Офелии, кажутся дикими клеветническими измышлениями, но если учесть, что при этом он, все-таки, имеет в виду, прежде всего, свою мать, и только потом Офелию, как представительницу женского пола, то все сразу же становится на свои места.

           Состояние притворного безумства хорошо именно тем, что можно смело говорить все что думаешь, не опасаясь того, что кто-нибудь тебе поверит или поймет о чем идет речь, потому что к словам безумцев не всегда прислушиваются, но в то же время это дает возможность выговориться о сокровенном. Перед тем, как состоялся разговор Гамлета с Офелией, принц полушутя, полусерьезно, полунамеками беседует с Полонием, обращаясь к нему: “О Иеффай, судия израильский, какое у тебя было сокровище!” (курсив мой – М.Р.). Полоний не сразу поняв, в чем дело, спрашивает недоуменно: “Какое у него было сокровище, принц?” На что Гамлет отвечает: “как же,

           

           Одна-единственная дочь,

           Что он любил нежней всего”.

           

           Полоний (в сторону):

           Все о моей дочери.

           

           Гамлет:

           Разве я неправ, старый Иеффай?

           

           Полоний:

           Если вы меня зовете старым Иеффаем, принц,

           то у меня есть дочь, которую я люблю нежней всего.

           

           Гамлет:

           Нет, следует не это.

           

           Полоний:

           А что же следует, принц?

           

           Гамлет:

           А вот, что:

           “Но выпал жребий видит бог” сами узнаете:

           “Случилось так, как и думал всяк”.

           

           Следует отметить, что исследователи уже давно обратили внимание на этот фрагмент, однако лучшее, что они смогли придумать в качестве объяснения, заключается в том, что Гамлет здесь намекает на то, что якобы Полоний жертвует Офелией, используя ее в борьбе против Гамлета. Такая трактовка является достаточно поверхностной и не выдерживает никакой критики, уже хотя бы потому, что Иеффай действительно приносит в жертву свою дочь, но самое главное, что дочь совершает подвиг жертвенности добровольно и сознательно, идя на это во исполнение данного отцом обета. В пьесе же Полоний, подсылая Офелию к Гамлету, действует в соответствии с древней сагой об Амлете, а не по легенде об Иеффае, судье израильском.

           Не мудрствуя лукаво лукаво, после этих строк мы достали с полки Библию и открыли книгу Судей Израилевых, где рассказывается об Иеффае. И вот, что мы обнаружили.

           Аммонитяне собрались войной на Израиль, чтобы отобрать у него земли, некогда принадлежавшие им. Узнав об этом, израильтяне пришли к Иеффаю и стали просить, чтобы он возглавил их войско. Иеффай после долгих уговоров соглашается и посылает письмо аммонитянам, в котором доказывает, что эти земли по праву принадлежат Израилю, а не им. (Уже здесь налицо соответствие двух моментов с трагедией: во-первых, норвежец Фортинбрас собирается войной на Данию, чтобы силой отнять земли, которые были добыты отцом Гамлета в честном поединке, во-вторых, Клавдий также, как и Иеффай, посылает письмо в Норвегию, чтобы отговорить дядю Фортинбраса от неразумных поступков, чтобы тот, в свою очередь, отговорил бы своего безрассудного племянника.) Однако аммонитяне не послушались доводов Иеффая и выступили войском против Израиля.

           Отправляясь на войну с аммонитянами Иеффай поклялся, в случае победы, принести в жертву богу первое, что попадется ему навстречу по возвращении домой. Иеффай победил и когда возвращался домой, то навстречу ему выбежала его единственная дочь. Увидев ее, Иеффай от горя стал рвать на себе одежду. Когда же дочь узнала в чем дело, то она успокоила отца и сказала, что готова принести себя в жертву, но только прежде хотела бы оплакать свое девство, взойдя с подругами на два месяца в горы. (Не будем забывать, что события в пьесе также происходят спустя два месяца после смерти отца Гамлета). По прошествии двух месяцев она вернулась к отцу, чтобы он исполнил обет свой, который дал, и она не познала мужа. С тех пор установился обычай, что дочери Израилевы перед тем как выйти замуж четыре дня в году ходили оплакивать дочь Иеффая, потому что она оказалась достойной своего отца и совершила такой же подвиг, что и он.

           В этой истории для нас имеют принципиальное значение два момента: во-первых, дочь Иеффая добровольно приносит себя в жертву, так же, как и Офелия, а во-вторых, она приносит в жертву и свою девственность, оплакивая ее два месяца. Это значит, что каждая девушка выходя замуж, приносит в жертву и свою прежнюю жизнь, которая для нее как бы умирает, и свою девственность, которую она утрачивает навеки, поэтому перед свадьбой, не только у дочерей Израиля, но и у очень многих народов, принято оплакивать свою прежнюю жизнь. Таким образом, в словах Гамлета, которые Полоний (так же как и все критики вместе с ним) принял за умоисступление влюбленного, скрывался уже не намек, а откровенное признание Гамлета в том, что он соблазнил Офелию, ибо, несмотря на то, что Офелия еще была жива, но Полоний, которого Гамлет сравнил с Иеффаем, уже утратил ее, поскольку она не сумела сохранить свою невинность, т.е. сокровище, которое у нее было. Гамлет здесь фактически предрекает дальнейшую судьбу Офелии, так же, как за минуту до этого предсказал то, что должен был сообщить ему Полоний – приезд актеров.

           Но здесь нам могут возразить, что дочь Иеффая погибает именно девственницей, поэтому Гамлет, называя Полония Иеффаем предсказывает тем самым судьбу Офелии, что она также умрет девственницей, следовательно, Офелия погибла все-таки невинной. Однако это возражение бьет мимо цели, прежде всего тем, что Гамлету нет никакой необходимости говорить Полонию, что его дочь девственна, ибо Полоний никогда и не ставил это под сомнение, как и многие комментаторы, наоборот, необходимо было доказать именно тот факт, что Гамлет все-таки соблазнил Офелию. Об этом свидетельствует также и то обстоятельство, что когда Гамлет говорил об этом, Офелия была еще жива и ничто не предвещало ее трагического конца, но Гамлет говорит Полонию как Иеффаю “какое у тебя было сокровище”, то есть в прошедшем времени, а это означает только одно: Офелия хоть и жива, но сокровище свое, то есть невинность, она уже утратила, и его больше нет. Любопытно, что Лаэрт, предостерегая сестру, говорит ей:

           

           И взвесь, как умалится честь твоя,

           Коль ты поверишь песням обольщенья,

           Иль потеряешь сердце, иль откроешь

           Свой чистый клад беспутным настояньям (I, 3).

           

           Понятно о каком сокровище говорит Гамлет и какой клад имеет в виду Лаэрт. Сомнений больше быть не может: Гамлет действительно соблазнил Офелию.

           Зачем нам вообще понадобилось доказывать, что Офелия утратила свою девственность, неужели это так важно? Конечно, учитывая нынешнее состояние общества, где сохранение невинности стало считаться предрассудком прошлого, а ее утрата – делом обыденным, то конечно этому не стоило бы уделять столько внимания, но речь идет о других временах, когда потеря девственности до замужества считалась величайшим позором, обрекающим девушку не только на всеобщее осуждение, надругательства и посмеяние, но было подлинной трагедией, которая чаще всего кончалась гибелью. Именно эту ситуацию гениально обрисовал в своей философской поэме “Фауст” великий Гете, который в свое время испытал большое влияние этой трагедии буквально на все его творчество. В образе Гретхен на уровне творческой интуиции ему удалось раскрыть печальную судьбу Офелии. Но несмотря на их огромное сходство, Офелия – это Офелия, а Гретхен – это Гретхен, их нельзя отождествлять полностью.

           Теперь мы можем представить себе в каком отчаянном положении оказалась Офелия, и как жестоко должны были ранить ее сердце слова “безумного” Гамлета, обвинявшего именно ее во всех прегрешениях женского рода. А во время показа спектакля с “мышеловкой”, после пантомимы, на вопрос Офелии: “Он нам скажет, что значило то, что они сейчас показывали?” Гамлет цинично с довольно прозрачным намеком отвечает ей: “Да, как и все то, что вы ему покажете; вы не стыдитесь ему показать, а он не постыдится сказать вам, что это значит”. Так же, как на реплику Офелии: “Это коротко мой принц”, он тут же вворачивает: “Как женская любовь”. Страшно то, что Гамлет не верит и не может довериться Офелии, именно это обстоятельство обрекает их на разлуку, а потом и на гибель обоих. Убийство Гамлетом ее отца, оборвало последнюю нить хоть как-то связывающую, их и сделало невозможным возврат к прошлым отношениям, ибо теперь кровь Полония воздвигла непреодолимую пропасть между ними. Офелия решила покончить с собой. И чтобы преодолеть запрет церкви, осуждающий самоубийство, она притворилась безумной.

           В притворном безумии она, так же, как и Гамлет, косвенным образом признается в случившемся. Она поет песню про Валентинов день, в которой рассказывается о том, как все это свершилось:

           

           “Заутра Валентинов день,

           И с утренним лучом

           Я Валентиною твоей

           Жду под твоим окном.

           Он встал на зов, был вмиг готов,

           Затворы с двери снял;

           Впускал к себе он деву в дом

           Не деву отпускал”.

           

           Король:

           О милая Офелия!

           

           Офелия:

           Да, без всяких клятв, я сейчас кончу, (курсив мой – М.Р.)

           

           (Как видим и здесь Офелия упоминает про клятвы, от которых она вкусила)

           

           “Клянусь Христом, святым крестом.

           Позор и срам, беда!

           У всех мужчин конец один;

           Иль нет у них стыда?

           Ведь ты меня пока не смял,

           Хотел женой назвать!”

           

           Он отвечает:

           “И было б так, срази нас враг,

           Не ляг ты ко мне в кровать” (IV, 5)

           

           По этим стихам видно, что Офелия видит причину всех бесед свалившихся на нее, в том, что она отдалась Гамлету до свадьбы и обвиняет в этом прежде всего себя саму. Гамлет, как мы уже отмечали выше, тоже увидел в этом не столько проявление любви, сколько плотскую похотливость и направил на нее за это колкие остроты. Обесчещенная, вынужденная скрывать свой позор, она уже не может выйти замуж, как ей это советует сделать Гамлет, даже за дурака, потому что ее позор вскоре открылся бы; надежду вернуть себе любимого она так же утратила навсегда. Ей оставалось только одно - сойти добровольно в могилу, унося с собой в гроб будущего наследника престола.

           Мы уже имели возможность убедиться в том, что во время своего притворного безумства, как Гамлет, так и Офелия получают возможность выговориться о своих сокровенных мыслях, но так, что их никто (включая и наших критиков) всерьез не воспринимает, при этом речь их не столь безумна, как она предстает и кажется другим. Мы уже доказали, что самоубийство всецело осмысленный шаг и поэтому истинный безумец на этот шаг не способен, поскольку не владеет своим умом и погибнуть может лишь в результате трагической случайности.

           Однако, именно так и было, – возразят нам, – Офелия погибла совершенно случайно, ее смерть и есть не что иное как трагическая случайность, ведь именно так описала нам ее смерть королева:

           

           Есть ива над потоком, что склоняет

           Седые листья к зеркалу волны;

           Туда она пришла, сплетя в гирлянды

           Крапиву, лютик, ирис, орхидеи, –

           У вольных пастухов грубей их кличка,

           Для скромных дев они – персты умерших;

           Она старалась по ветвям развесить

           Свои венки; коварный сук сломался,

           И травы, и она сама упали

           В рыдающий поток. Ее одежды,

           Раскинувшись, несли ее, как нимфу;

           Она меж тем обрывки песен пела,

           Как если бы не чуяла беды

           Или была созданьем, рожденным

           В стихии вод: так длиться не могло,

           И одеянья, тяжело упившись,

           Несчастную от звуков увлекли

           В трясину смерти. (IV, 7).

           

           Таков рассказ о гибели Офелии, изложенный королевой. И кажется, что здесь все свидетельствует именно о трагической случайности, а не о самоубийстве. И все-таки возникает немало сомнений в истинности данной истории. Во-первых, когда королева входит и говорит Лаэрту о гибели Офелии, что она утонула, то он, пораженный этим известием, восклицает: “Как! Утонула? Где?”, то есть восклицание собственно выражено словом “как”, но уже следующие два слова “утонула” и “где” идут под знаком вопроса, а не восклицания, а это означает, что Лаэрта интересуют прежде всего обстоятельства смерти, то есть утонула или утопилась – это две принципиально разных вещи и тут, чтобы поскорее успокоить Лаэрта королева рассказывает ему всю историю, а Лаэрт уже облегченно восклицает: “Значит, утонула!” – и тогда после слова “утонула” Шекспир ставит не вопросительный, а именно восклицательный знак. А королева, вновь настойчиво повторяет: “Да, утонула, утонула”. Кому-то все это может показаться такими мелочами, что не стоит им уделять особого внимания, но мы уже убедились на примере с Иеффаем, что у Шекспира мелочей не бывает и как справедливо заметил Гете, что в мелочах подобного рода проявляется все величие Шекспира.

           Во-вторых, то обстоятельство, что королева, словно бы читая мысли Лаэрта, уверяет его, что Офелия утонула, а не утопилась, наводит на подозрение, что она сама была заинтересована в том, чтобы все было именно так, а не иначе. Заинтересованность ее заключается в том, что она вместе с королем принимала участие в поспешном захоронении Полония не по чину и не по обряду, следовательно самоубийство Офелии могло так же лечь виной на их головы, если бы люди подумали что она утопилась из-за смерти отца. В-третьих, королева не была сама очевидицей происшедшего, в противном случае она приказала бы спасти Офелию, а это значит, что она передает то, что ей сообщили самой, а раз так, то и изменить картину события ничего не стоит, поскольку прямых свидетелей гибели Офелии видимо просто не было, раз Шекспир о них молчит. Возможно, что именно вольные пастухи видели Офелию с цветами направлявшуюся к реке, а также и тот последний миг, когда поток уносил ее, распевающую песни, когда спасти ее уже было невозможно. В-четвертых, если бы были прямые очевидцы происшествия, то есть, каким образом она оказалась в воде, то церковный следователь, скорее всего, их бы обнаружил и причину гибели установил, но этого, как известно не произошло. В-пятых, в “Макбете” Шекспир рисует примерно похожую картину смерти сына Сиварда, когда его отец узнает, что его сын погиб, то первый вопрос какой задает отец, был о том, как он был убит: в спину или лицо, и когда узнает, что тот погиб от удара в л об, то тут же говорит о том, что он “божий ратник”, что означает – погиб честно, а душа его попадет в рай. То есть, Шекспир придает этому немаловажное значение.

           И все-таки можно возразить еще так: “Если верно, что Гамлет и Офелия во время своего притворного, как вы считаете, безумия всякий раз словно нарочно проговариваются о своих намерениях и тайных мыслях, то почему же Офелия никак не проговаривается о своей скорой кончине, ведь она именно для того и инсценирует свое помешательство, чтобы добровольно уйти из жизни? Дело в том, что Офелия действительно проговаривается по поводу своей скорой кончины, и это мы так же обнаружили в самом тексте, когда она говорит на символическом языке цветов. После сцены, в которой Офелия поет песню о дне Святого Валентина, она возвращается вновь, но уже только для того, чтобы проститься с этим миром. В мыслях она обращается к Гамлету и говорит: “Прощай мой голубь!” И дальше говорит о цветах: “Вот розмарин, это для воспоминания; прошу вас, милый, (то есть Гамлет – М.Р.) помните; а вот троицын цвет, это для дум”. Лаэрт видя связь в словах, но не понимая их смысла, говорит на это:

           “Поучительность в безумии: думы в лад воспоминанию”.

           Еще с древнейших времен известно, что каждый цветок имеет свое значение, и комментаторы также обратили на это внимание, поэтому в примечаниях к трагедии обычно указывают, что размарин означал верность, троицын цвет – задумчивость, укроп – лесть, водосбор – измену, рута – раскаяние и печаль, маргаритки – ветренность, легкомыслие, фиалка – верную любовь. Уже из простого перечисления значений цветов видно, что она скорбит не столько по отцу, хотя об этом также говорится, но только открытым текстом, а о своей изломанной судьбе и несчастной любви к Гамлету, и скорбь эта тем невыносимей и больней, что говорить о ней открыто нельзя, ибо это та тайна, которую она должна унести с собой в могилу. Офелия раскаивается (рута) в том, что была ветренна и легкомысленна (маргаритки) и поверила лести и лирным клятвам (укроп) принца, который обманул и предал ее (водосбор), а теперь, после глубоких и тяжких раздумий (троицын цвет), она решила покончить с собой, поскольку ничего другого ей не остается. Но перед смертью Офелия хочет сказать, что всегда была верной Гамлету (розмарин) и всегда любила только его одного, поэтому она охотно подарила бы ему свою верную любовь (фиалка), однако после убийства Полония это уже становится невозможным.

           Утратив надежду найти счастье на земле, она верит, что воскреснет и обретет его на небесах после смерти. Следовательно, внутренне она уже готова к смерти и прощается с миром земным, чтобы отойти в мир иной. Перед своим окончательным уходом она поет песню о своем любимом и предсказывает его скорое воскрешение после смерти:

           

           “Веселый мой Робин мне всех милей.

           И он не вернется к нам?

           И он не вернется к нам?

           Нет, его уж нет,

           Он покинул свет,

           Вовек не вернется к нам.

           Его борода – как снег,

           Его голова – как лен;

           Он уснул в гробу,

           Полно клясть судьбу;

           В раю да воскреснет он!”

           

           Таким образом, она прощает Гамлету все то, что он с нею сотворил и уходит в вечность со словами: “И все христианские души, я молю бога – Да будет с вами бог!” Здесь нам могут возразить: Офелия поет о любимом с бородой, почему же она имеет в виду Гамлета, если у него не было бороды?” Нет, у Гамлета была борода. В одном из монологов он говорит: “Кто скажет мне: “подлец”? Пробьет башку? Клок вырвав бороды, швырнет в лицо?” (II,2) Сомнений быть не может, Офелия поет о Гамлете, чтобы проститься с ним навеки. Она величественно и с достоинством принимает свою смерть, так же, как в свое время сделала это дочь Иеффая.

           “О каком величии и достоинстве может идти речь, – возмутится кто-нибудь из критиков, – разве можно Офелию сравнивать с дочерью Иеффая?! Ведь Офелия, мало того, что обманывала всех, если верить вашей гипотезе, что само по себе безнравственно, она к тому же отдалась Гамлету до свадьбы, совершив грех прелюбодеяния, и вдобавок ко всему покончила с собой, что так же является тягчайшим грехом. Выходит, что она просто безнравственная особа, величайшая блудница, а никакой не ангел, способный творить чудеса во имя людей. Дочь Иеффая была чиста, невинна и целомудренна, к тому же, не она накладывает на себя руки, а ее отец, во исполнение обета, данного богу, приносит ее в жертву и только то, что она не противилась этому обету, а добровольно согласилась с ним, делает ее достойной подвига отца, в силу чего все женщины Израиля оплакивают ее судьбу, скорбя об утрате невинной души. Разве то же самое мы видим и в случае с Офелией? Ничего подобного, Полоний не совершает никакого подвига, а погибает совершенно случайно от руки Гамлета, его же дочь одновременно печалится и о своем отце и о своем возлюбленном, что так же совсем непонятно. И вот из этой развратной, безнравственной женщины вы пытаетесь вылепить чуть ли не скульптуру богини, достойной всяческого поклонения?! Ничего не выйдет, это просто невозможно”, – заключает наш критик.

           Подобно тому, как мачта в минуты бешенного шторма начинает скрипеть и прогибаться так, что кажется, будто она вот-вот не выдержит и рухнет, точно так же эти возражения готовы опрокинуть нашу версию, казавшуюся такой прочной и надежной, но не сумевшей противостоять энергичному натиску. С ответом мы пока повременим, а критик может думать, что его у нас просто нет. Сейчас же мы перейдем к рассмотрению следующей сюжетной линии.

           

           2. Трагедия короля и королевы.

           

           Многие исследователи, так же, как и Л.С. Выготский, уверены в том, что: “Достаточно взглянуть только на всякую трагедию, в частности на Гамлета, для того, чтобы увидеть, что все лица этой трагедии изображены такими, какими их видит Гамлет. Все события преломляются через призму его души, и таким образом, автор созерцает трагедию в двух планах: с одной стороны, он видит все глазами Гамлета, а с другой стороны, он видит самого Гамлета своими собственными глазами, так что всякий зритель трагедии сразу и Гамлет, и его созерцатель” (7, с. 232) Такую же мысль, но только в более категорической форме, выразил и Дауден: “Мы не должны позволить даже самой остроумной теории отвлечь наше внимание от факта, на котором оно должно остановиться, именно от факта, что личность Гамлета есть центр трагедии “Гамлет”.(10, с. 117). Гервинус же прямо противополагает Гамлета всем остальным персонажам пьесы: “Правдолюбивый, нравственно-строгий герой обставлен такими людьми, которые, по свойственному им лицемерию, притворству и лживости, не ходят иначе, как кривыми путями. Его разумной, добросовестной, все взвешивающей натуре противополагается целой массой бессовестная деятельность всех других, их бессердечная и бессмысленная необдуманность относительно своих поступков и их последствий”. (8, с. 193) В противовес Гервинусу Берне утверждает в точности наоборот, у него король и Полоний – жертвы не мнимого, а настоящего помешательства Гамлета, которым он затерроризировал всех вокруг. Поэтому король у Берне: “...человек скрытный – мы не можем видеть, что происходит в его душе; но кажется, что он искренно любит королеву, и мы имеем основание думать, что его любовь старше, чем его честолюбие и преступление. Он совершил это последнее, он продал себя подземным силам; но счеты его не запутаны, он знает, что израсходовал и что заработал. Этот король похож на всех злодеев Шекспира. Эти злодеи не скверны и злы каждый сам по себе; они образуют целую породу, они носят на лбу печать Каина, заголовок книги грехов человечества, не несущей ответственность за содержание, которое он объясняет”, (4, с. 509).

           Нам кажется, что вопрос вовсе не в том, является ли Гамлет центром трагедии, которому в качестве периферии противостоят остальные персонажи; задача заключается не в том, чтобы разбить их на два враждебных лагеря и совершать отсюда многочисленные выпады друг против друга; проблема как раз в том, чтобы объединить эти два лагеря, но не механически искусственным образом, а так же естественно и гармонично, как это дано у Шекспира, а для этого необходимо, прежде всего, избегать крайностей, стараться не абсолютизировать только одну позицию, исключая остальные. Поэтому соображения Берне в некоторых моментах, особенно что касается короля, нам кажутся небезынтересными и даже оригинальными, но только до тех пор, пока он не пытается перевернуть все с ног на голову, превращая Гамлета в сумасшедшего, запугавшего и замучившего весь двор, а самого короля в качестве несчастной, но благородной жертвы, вынужденного обороняться от своего разбойного племянника.

           Так, что же представляют из себя король и королева? Попробуем спокойно разобраться в этом. Причем главной опорой нашего исследования будет опять-таки сам текст, а не наши фантазии и измышления, поэтому каждую нашу догадку или предложение, мы, как и прежде, будем подкреплять ссылками и цитатами из самой пьесы. Чтобы разобраться в личности короля, мы вновь подступимся к нему с конца пьесы. Надо сказать, что главным достоинством данного приема является то, что каждая фигура в конце пьесы всегда предстает в максимально развернутом виде, и тогда ее смысл начинает приоткрываться, обнажая себя, если и не полностью, то в большей степени. Разница между движением с конца к началу и от начала к концу, такая же, какая была между первым путешествием Колумба в Америку и обратным путем, то есть возвращением домой, в Европу. Когда Колумб плыл в Америку, то он не знал даже того, что он плыл именно в Америку, а не в Индию, куда так стремился, когда же он возвращался домой, то плыл уже по известному пути. В первый раз он еще не знал точно, куда и как плыть. Поэтому плыл, можно сказать, наудачу и всегда мог сбиться с пути в какую-либо сторону и потерять курс; во второй раз, то есть на обратном пути, он уже плыл по известному, впервые установленному им, маршруту. Аналогичная ситуация происходит, когда интерпретатор сталкивается с текстом; до него этот путь уже был проделан автором и мы знаем этот путь, но мы не знаем каким образом автору удалось его преодолеть, то есть может показаться на первый взгляд, что у нас нет ни карты, ни компаса, но в действительности это совсем не так: автор оставил нам и карту, и компас, которыми он пользовался в пути; карта – это логическая конструкция текста, а компас – его главная идея; карта, то есть логическая конструкция, обозначает местность по которой следует двигаться, а компас, то есть идея, указывает направление движения пути. Нельзя выходить в море, не зная местности, не имея даже приблизительной карты и не имея компаса или других устройств, чтобы открыть новую землю, обозначить ее на карте и установить маршрут к ней; нельзя браться за интерпретацию текста, не владея ее главной идеей, не понимая ее логической последовательности, ибо тогда очень легко сбиться с пути. Основная ошибка предыдущих исследователей в том и заключалась, что они старались проследить путь с начала к концу, то есть по кратчайшей прямой, но дело в том, что Шекспир в своем тексте создает новое, неевклидово пространство, которое не подчиняется двумерной формальной логике, а это значит, что кратчайшей прямой, связывающей между собой две точки: А и В, здесь просто не существует. Шекспир в своем произведении создает новую логику, новое многомерное пространство и новое представление о времени, которое для него носит относительный характер, поэтому движение его мысли происходит по траектории логической спирали. Выйдя из пункта “А”, в конечном счете, мы всегда попадаем в пункт “В”, но, так как движение осуществляется не по прямой, а по спирали, то именно это обстоятельство, то есть кажущиеся отклонения в сторону с прямого пути, более всего сбивает с толку. Отсюда и возникает иллюзия противоречивости в логической последовательности, якобы заложенной в самом тексте. Иллюзия исчезает если двигаться в обратном направлении, то есть с конца к началу, ибо при таком рассмотрении у нас гораздо меньше шансов сбиться в сторону, поскольку мы всегда будем иметь перед собой ясную цель. Тем самым мы будем действовать в полном соответствии со словами Гамлета, то есть, “подобно раку, идти задом наперед”.

           Дабы доказать, что точка зрения, согласно которой Шекспир рисует и видит всех глазами Гамлета, является ошибочной приведем ту характеристику короля, которую дает ему принц, и проверим, настолько ли она объективна и верна, чтобы ее можно было бы считать истинной. Вот портрет, который рисует Гамлет перед королевой:

           

           “Убийца и холоп:

           Смерд, мельче в двадцать раз одной десятой

           Того, кто был вам мужем; шут на троне;

           Вор, своровавший власть и государство,

           Стянувший драгоценную корону

           И сунувший ее в карман!

           Король из пестрых тряпок...” (III, 4)

           

           Даже королева не выдерживает всех этих слов и восклицает: “Довольно!” Гамлет слишком субъективен и судит сгоряча: он прав во многом, но не во всем, король действительно не до такой степени подлец и мерзавец, как полагает Гамлет. Прежде чем судить человека нужно хотя бы попытаться его понять, понять те причины и те мотивы, которые привели человека к преступлению, но именно этого Гамлет делать не хочет. Это было бы вообще невозможно, если бы сам Шекспир не создал такую возможность, вложив в уста короля речи откровенных признаний. На прямой вопрос Лаэрта, почему король не преследовал Гамлета за его преступные действия, Клавдий искренне признается:

           

           “О по двум причинам,

           По-твоему, быть может, очень слабым

           Но мощным для меня. Мать, королева,

           Живет его лишь взором; я же сам –

           Заслуга ль то, иль бедствие, не знаю –

           Так связан с нею жизнью и душой,

           Что как звезда в своем лишь ходит круге,

           Я с ней во всем. Другое основание

           Не прибегать к открытому разбору –

           Любовь к нему простой толпы;” (IV, 7).

           

           Здесь король фактически признается в своей несчастной любви к Гертруде. И трудно не согласиться с Берне, который подметил, что его любовь к ней “старше, чем его честолюбие и преступление”.

           “Однако, почему мы должны верить больше королю, чем Гамлету, ведь король мог здесь с таким же успехом и солгать, чтобы расположить к себе Лаэрта?” – спросит нас критик. Король не лжет о своей любви к королеве хотя бы потому, что его слова о том, что он связан с ней и жизнью, и душой, и что подобно звезде с ней во всем, оказались пророческими, ибо смерть королевы повлекла за собой и его смерть. Их любовь оказалась тем трагическим узлом, разрубить который смогла одна лишь смерть. К тому же король признается Лаэрту о своей любви к королеве уже после того, как добился оправдания перед ним, то есть король мог бы просто не говорить об этой причине, а для объяснения вполне хватило бы признанья, что он опасался любви народа к Гамлету, следовательно, король ничего не выдумал, а его любовь к королеве не ложь. Таким образом, есть все основания полагать, что несчастная любовь Клавдия и Гертруды послужила дополнительным мотивом для убийства брата.

           Не значит ли это, что королева не любила отца Гамлета и прямо или косвенно была соучастницей преступления? Да, именно так. Тщетно мы пытались найти в тексте хотя бы намек Гертруды на свою прежнюю любовь, она ни разу даже и не вспомнила о своем умершем муже. И только Гамлет уверяет, что “она к нему тянулась, как если б голод только возрастал от насыщенья”. Но Гамлет, по своему обыкновению склонен все преувеличивать, сгущать краски, поэтому его словам надо внимать с осторожностью, подкрепляя их словами других, более объективных и менее заинтересованных в искажении действительности. Словно в подтверждение наших слов, Шекспир как будто специально демонстрирует это, заставляя Гамлета все время сбавлять срок со дня смерти отца: вначале Гамлет говорит, что мать его вышла замуж за Клавдия, спустя два месяца, но этот срок ему кажется слишком большим и он тут же поправляется: “Два месяца, как умер! Меньше даже”. Затем он уже говорит о месяце, а через четыре месяца во время просмотра сцены с мышеловкой и вовсе заявляет: “Вот посмотрите, как радостно смотрит моя мать, а нет и двух часов, как умер мой отец”. На что Офелия ему тут же отвечает: “Нет, тому уже дважды два месяца”. Следовательно, Гамлет намеренно сгущает краски, чтобы усугубить вероломство матери, которая успела так быстро разлюбить его отца, в то время как на самом деле она его не любила.

           Призрак так же говорит о своей любви, но ни слова о любви Гертруды, возлагая всю вину на короля:

           

           Да, этот блудный зверь, кровосмеситель,

           Волшбой ума, коварства черным даром –

           О гнусный ум и гнусный дар, что властны

           Так обольщать! – склонил к постыдным ласкам

           Мою, казалось, чистую жену:

           О, Гамлет это ль не было паденьем!

           Меня, чья благородная любовь

           Шла неизменно об руку с обетом,

           Мной данным при венчанье, променять

           На жалкое творенье, чьи дары

           Убоги пред моими. (1,5)

           

           Что же касается королевы, то она достаточно трезво и хладнокровно (спустя всего два месяца – тут мы должны присоединиться к Гамлету, ибо Офелия говорит о “дважды двух месяцах”, значит свадьба действительно состоялась уже через два месяца после смерти отца Гамлета) предлагает своему сыну:

           

           Мой милый Гамлет, сбрось свой черный цвет,

           Взгляни как друг на датского владыку.

           Нельзя же день за днем, потупя взор,

           Почившего отца искать во прахе.

           То участь всех: все жившее умрет

           И сквозь природу в вечность перейдет. (I, 2)

           

           Так спокойно философствовать может лишь женщина, не испытывавшая к мужу каких-либо глубоких чувств, ибо два месяца – слишком ничтожный срок, чтобы забыть любимого человека. Зато уже в этих словах сквозит забота о том, чтобы Гамлет взглянул на короля, как на друга, как на нового отца.

           В одном нельзя не согласиться с Гамлетом, что любовь Клавдия и Гертруды зиждется на расчете: “Расчет, расчет приятель! От поминок холодное пошло на брачный стол”, – говорит он Горацио. Но расчет не сводится только к экономии и бережливости, его главная цель – власть. Дело в том, что Клавдий не был прямым наследником датского престола; таковым был только Гамлет, который уже давно достиг совершеннолетия (если верить могильщику, который занимается этим с того года, когда родился Гамлет, а занимается он этим ремеслом уже тридцать лет, то Гамлету, следовательно, также тридцать лет), и лишь то обстоятельство, что его отец скончался внезапно, не успев оставить завещания и необходимых распоряжений на этот счет, не позволило Гамлету тут же взойти на датский трон. А пока наследницей трона оставалась его мать – королева Гертруда. И только женитьба на Гертруде позволила Клавдию отнять трон у Гамлета и стать королем. Но это означает, что Гертруда не могла не понимать, что своим поспешным замужеством она перебивает право наследования датского престола своему сыну, то есть жертва с ее стороны слишком большая, которая на руку не только Клавдию, а также и ей самой, поскольку вместе с Клавдием продолжает царствовать и она. Уступи она Гамлету престол – на этом ее царствование кончилось бы. Об этом же говорит и сам король:

           

           И, с мудрой скорбью помня об умершем,

           Мы помышляем также о себе.

           Поэтому сестру и королеву,

           Наследницу воинственной страны,

           Мы как бы с омраченным тожеством –

           Одним смеясь, другим кручинясь оком,

           Грустя на свадьбе, веселясь над гробом,

           Уравновесив радость и уныние, -

           В супруги взяли, в этом опираясь

           На вашу мудрость, бывшую нам вольной

           Пособницей.

           

           Таким образом, становится совершенно очевидным, что если бы не было желания и согласия королевы, то Клавдий никогда не стал бы королем, точно так же, как если бы королева действительно любила бы своего мужа, то передала бы бразды правления государством не Клавдию, а Гамлету, как законному, и уже давно совершеннолетнему сыну. Все эти факты достаточно убедительно доказывают то, что любовь к Клавдию в определенный момент пересилила материнскую любовь к сыну. К тому же Клавдий никогда бы не рискнул убивать своего брата, не будь он заранее уверен в поддержке со стороны Гертруды, единственно которая и могла придать узурпации власти внешне законный вид. О том, насколько великой была жертва со стороны королевы Гертруды в пользу Клавдия об этом говорят следующие обстоятельства: во-первых, по установленным обычаям после смерти короля о дне коронации нового короля страна узнает практически уже на следующий день, ибо это связано прежде всего с непрерывностью института власти, однако Гертруда не стала править сама и не отреклась от престола в пользу Гамлета, чем уже нарушила существующие правила, и, во-вторых, свадьба королевы также произошла внезапно, в обход общепринятых традиций и положений на этот счет. Дело в том, что свадьба королевской четы – это всегда праздник и грандиозное событие для всего народа, для всей страны и о ней принято объявлять всегда заранее, задолго до наступления дня торжеств, чтобы в этом празднике смогли бы принять участие и приглашенные гости, посланцы из других государств, ибо это дело большой политики, но ничего этого сделано не было. И даже Горацио вынужден был заявить, что он ехал на поминки. А попал на свадьбу, настолько быстро и поспешно она состоялась. Ясное дело, что королева пошла на все это совершенно сознательно и не могла не понимать того, что тем самым нарушает обычаи установленные еще предками. Так царствование Гертруды и Клавдия, начавшись с преступления, неудержимо потянуло за собой шлейф других нарушений, поэтому не стоит удивляться тому, что и Полоний был похоронен украдкой, не по чину и званию, а тайком и второпях. Так, что даже родной его сын не успел на похороны. Так была прервана связь времен и поколений, а обычаи и традиции попраны и преданы забвению.

           В связи с этим замечание Гамлета о том, что холодное с поминок пошло на брачный стол, не лишено основания, ибо свадьба все-таки дело хлопотное и приготовиться к ней так, чтобы эти хлопоты никто не приметил и чтобы при этом не возникли пересуды, практически невозможно. Поминки, справлявшиеся спустя сорок дней после смерти отца Гамлета, служили удобным предлогом для того, чтобы под их прикрытием произвести также все необходимые приготовления и для брачного стола. Благодаря чему часть припасов пошла на поминки, а оставшееся на свадебный пир. Таков был расчет.

           Гамлет прекрасно понимал то положение, в котором он оказался в результате поспешного брака, поэтому он говорит Розенкранцу: “Сударь мой, у меня нет никакой будущности”. А на возражение Розенкранца: “Как это может быть, когда у вас есть голос самого короля, чтобы наследовать датский престол” – отвечает – “Да, сударь мой, но “пока трава растет...”, а трава уже выросла, и пришло время ее косить. Клавдий также хорошо понимает, что пока жив Гамлет, жива и угроза его трону, поэтому независимо от того, понимала ли это королева или не понимала, но своим замужеством она поставила под угрозу существование своего сына. Страстная любовь Клавдия и Гертруды в сочетании с непомерной жаждой власти (сюжет будущей пьесы “Макбет”) образовали между собой гремучую смесь, способную взорваться и разнести на множество осколков всю Данию.

           Обнажив расчет, которым руководствовались Клавдий и Гертруда, мы создали образы двух чудовищ, лишенных человеческих чувств, оправдать которых просто невозможно. Но не будем спешить с выводами, ибо это пока всего лишь завязка, а последующие действия показывают, что это не совсем так, потому что мы обрисовали обстоятельства дела только с внешней стороны. Шекспир не был бы гениальным драматургом, если бы он с поразительной глубиной и проницательностью не умел бы раскрывать внутреннее состояние души, которое интересовало его не меньше, чем событийная канва сюжета. Пришло время поглубже погрузиться в тот хоровод мыслей, который царствовал в голове короля и королевы.

           Дело в том, что в образ кровожадного, расчетливого хищника, каким предстал перед нами Клавдий, никак не укладываются его угрызения совести и осознание содеянного им преступления, а между тем это действительно так, ведь король сам сознается в содеянном, причем совершенно неожиданно и еще до сцены с “мышеловкой”. На слова Полония:

           

           Доказано, что набожным лицом

           И постным видом мы и черта можем

           Обсахарить.

           

           Король вдруг говорит (в сторону):

           

           Ах, это слишком верно!

           Как больно мне по совести хлестнул он!

           Щека блудницы в наводных румянах

           Не так мерзка под лживой красотой,

           Как мой поступок под раскраской слов

           О тягостное бремя! (III, 1)

           

           То есть, мы видим, что король никогда не заблуждался по поводу содеянного им злодеяния и полностью отдавал себе отчет в том, что он совершил одно из самых страшных преступлений – братоубийство, что совесть его нечиста и не дает ему покоя. Можно со всей определенностью сказать, что если сцена с мышеловкой и достигла своей цели, произведя подобный эффект, то только потому, что король и сам беспощадно укорял себя в злодействе, понимал, что его убийство не может пройти бесследно, незамеченным небесами, что рано или поздно за него придется отвечать. Удар был слишком внезапным и неожиданным, король понял, что всевидящее небо все помнит и ничего не прощает, что тайна известная лишь небесам просочилась на землю, или наоборот, его кровавое преступление достучалось до самих небес. Именно в таком смятенном состоянии духа застигаем мы его за молитвой:

           

           О, мерзок грех мой, к небу он смердит;

           На нем старейшее из всех проклятий -

           Братоубийство! Не могу молиться,

           Хотя остра и склонность, как и воля;

           Вина сильней, чем сильное желанье,

           И, словно тот, кто призван к двум делам,

           Я медлю и в бездействии колеблюсь.

           Будь эта вот проклятая рука

           Плотней самой себя от братской крови,

           Ужели у небес дождя не хватит

           Омыть ее как снег? На что и милость,

           Как не на то, чтоб стать лицом к вине?

           И что в молитве, как не власть двойная –

           Стеречь наш путь и снискивать прощенье

           Тому, кто пал? Вот, я подъемлю взор, –

           Вина отпущена. Но что скажу я?

           “Прости мне это гнусное убийство”?

           Тому не быть, раз я владею всем,

           Из-за чего я совершил убийство:

           Венцом, и торжеством, и королевой.

           Как быть прощенным и хранить свой грех?

           В порочном мире золотой рукой

           Неправда отстраняет правосудье,

           И часто покупается закон

           Ценой греха; но наверху не так:

           Там кривды нет, там дело предлежит.

           Воистину и мы принуждены

           На очной ставке с нашею виной

           Свидетельствовать. Что же остается?

           Раскаянье? Оно так много может.

           Но что оно тому, кто нераскаян?

           О жалкий жребий! Грудь чернее смерти!

           Увязший дух, который, вырываясь

           Лишь глубже вязнет! Ангелы, спасите!

           Гнись жесткое колено! Жилы сердца!

           Смягчитесь, как у малого младенца

           Все может быть еще и хорошо.

           

           В этом внутреннем самодиалоге (который, на наш взгляд, по драматизму, остроте и накалу нисколько не уступает знаменитому монологу Гамлета “быть или не быть”) король раскрывается весь как на ладони, видна вся его внутренняя борьба, вся безысходность, безнадежность его положения, которое показывает, что в его душе теплится маленький уголек надежды, что может быть еще все обойдется, но сам он уже в это не верит. А ведь поначалу все складывалось так удачно! Все поверили в мнимую смерть брата от укуса змеи, и даже столь скорая свадьба не внушала никому подозрений. Разве только Гамлет упорствовал в своем трауре и хотел уехать в Виттенберг, но потом и он согласился остаться. Правда, молодой Фортинбрас собрался было на Данию с войной, однако и эту проблему удалось решить: король послал письмо к дяде Фортинбраса

           

           Который, немощный, едва ль что слышал

           О замыслах племянника, пресечь

           Его шаги, затем что и наборы

           И все снабженъе войск обременяют

           Его же поданных. (III, 3)

           

           У Клавдия свой метод борьбы: он сражается не мечом, а мошной и лукавством. Главное то, что дядя Фортинбраса внял словам дяди Гамлета и зарождающийся конфликт был благополучно разрешен. Король мог торжествовать и он действительно торжествовал! В самом деле, чем же он хуже своего брата – тот разрешал споры битвой, приумножая славу воина, а он умом и хитростью, пусть не так благородно, но зато эффективно так же.

           (Продолжение следует)

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку