CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная arrow Подшивка arrow 2002 arrow Теоретический журнал "Credo" arrow Интеллектуальное самоубийство,В.И.Красиков
Интеллектуальное самоубийство,В.И.Красиков

В.И.Красиков,

доктор философских наук

Интеллектуальное самоубийство

Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема, - весьма глубокомысленно заявил Камю, - проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить - значит ответить на фундаментальный вопрос философии. Для многих этот тезис непонятен и эпатажен. Меж тем сама его глубинность должна быть все же высказана, досказана. Подразумевания здесь следующие.

Первое: философия понимается как индивидуальный проект, в котором "бытие" воспринимается как "мое бытие", полагается этим-вот "я" и есть пожизненно длящееся самоопределение, ничем устойчиво определенным впрочем не кончающееся. Проще говоря, философия есть индивидуальное самоопределение, лишь тогда она философия, а не чья-то идеология, религия, доктрина. Второе: человек все же способен ставить и решать эту действительно основополагающую проблему (самоубийства) лишь когда к тому будет готово, "дозреет" его сознание. Само же сознание и осознанная постановка есть имманентная форма внутренне противоречивого самоосуществления человека. И не любого, а лишь немногих.

Для большинства явление суицида квалифицируется по старинке как итог душевного расстройства, генетической предрасположенности или же откровенной дурости, абсурда, не говоря уже о тягчайшем грехе (с точки зрения религиозно настроенных людей).

Так же общим местом является утверждение о "утере смысла" как глубинной подоплеке самоубийства. Однако это неверно, самоубийство, если оно совершается нормальными людьми, есть определенный смысловой ответ на кризис существования, хотя он же приводат к уничтожению самого носителя индивидуального смысла, но этот ответ инкорпорируется в неуничтожимую "материнскую" межиндивидуальную среду.

Но что же есть "норма"? Тем более, что многие люди с подачи уважаемых медиков совершенно искренне считают депрессии, а тем более суицид, выражением психического, органического заболевания. "Норма" - самоконтроль, уравновешанность, внутренняя безконфликтность, добродетельная однородность. Личностно ориентированная, экзистенциальная философия, напротив, неустанно подчеркивает "нормальность" самопротиворечивости, разорванности, внутренней борьбы, амбивалентности-условности "добра" и "зла" в душе. Медицина, следуя своей главной заповеди сохранения жизни, негативно относится к самоубийству, полагая его следствием психического заболевания, которое подлежит медикаментозному лечению. Экзистенциальная философия призывает к сотрудничеству понимания с самоубийцами, относясь к некоторым из них с потаенным восхищением как к образцам самостояния духа в его безнадежной борьбе с "материей". Конечно, невольно "пропагандируя" суицидальные настроения, особливо для "неокрепших душ".

И эти две крайности равнообоснованы, они лишь выражают разные антропологические полюса. Еще Дюркгейм приводил данные о том, что треть всех самоубийств имеет биологическую подоплеку: наличие психической предрасположенности весьма общего и неопределенного характера (так называемые "депрессивные характеры"), которая имеет какую-то вероятность самоактуализации в условиях тотализации внешнего давления. Приличное количество людей вследствие того действительно болеет психозами. Но права и экзистенциальная философия, - есть самоубийство как явление сознания.

Не следует забывать нашу зависимость от тела: мы живем в этом мире в теле и через тело. Оно - биологическая машина вида и его основная единица, а не наши сознания, которые появились как оптимизация ориентирования и прогнозирования в выживании тел. Да, сознанию кажется. что оно "захватило власть", и в редчайших случаях это близко к очевидности. Однако элементарнейшие наблюдения свидетельствуют об обратном: большую часть жизни мы обслуживаем тело, некоторые вещества органически влияют на мозг, изменяя состояния сознания. Но и сознание в редчайших случаях способно достигать невероятного для большинства контроля над телом (аскеза, йога). Вот между этими полюсами и раскинуто поле коэкзистенции телесного и духовного в людях. Потому всеобщие суждения, относимые к "человечеству" или к "людям вообще" всегда будут условно равноправны, равнодоказуемы и антиномичны, ибо они описывают разные антропологические группы.

В нашем случае можно сказать так: правы и медицина, и экзистенциальная философия. Все зависит от опять-таки сакраментального вопроса: "Кто сей?" Слабые волей и духом подчинены безусловно своему телу, им и являясь, у них отсутствует даже та относительная автономия, что свойственна большинству. Осознавания существования переживаются ими в зачаточном виде - соответственно чуствительно-реактивной форме самого их мышления. Они - тело, органика, в дополнение к которым приложено сознание как естественный признак homo. Потому их жизненные, душевные проблемы если и возникают, то действительно проявляется лишь в прямой связке с органикой, просто душа врощена в их тело, не существуя в виде автономного начала. Потому депрессия здесь успешно излечима химией и врачебным внушением.

Для сильных волей и духом их жизненные проблемы проходят в большей степени через сознание и для них они прежде всего проблемы сознания. Им нужно самолечение, рефлексия, внутренний поиск, внутреннее самоопределение. Их душевные болезни не вылечить химией, тем более посредством внушающего воздействия людей, которые в большинстве своем интеллектуально не соразмерны им. Ясно, что мы говорим лишь о душевных проблемах, а не органичных повреждениях, против которых бессилен даже совершенный разум.

Кстати известно, что психиатры на основе "анализа" биографических свидетельств любят ставить неутешительные диагнозы великим людям. У них они сплошь шизофреники, депрессивные личности, алкоголики, с маниакальными идеями и т.п. По своему они правы: для них человек есть прежде всего тело (телесная психика), в дополнение к чему существует сознание - и антропологическое большинство ("слабые" и изрядная часть "средних") таково и есть. Но неординарные представители скорее грядущего "сверхчеловечества", - это, напротив, постоянное внутреннее раздвоение на самоосознающий, несчастный, конфронтирующий с телом дух и собственно плоть. Именно они "делаются сознанием" по своему жизненному стилю и ненормальность становится их нормой. Сильная воля и развитое идеалистическое воображение создают им собственную символическую, параллельную социофизической, реальность. Они ведут себя часто по логике последней - отсюда странность их поступков для нормального, инкорпорированного в видовую реальность социума, большинства.

Самоубийство - это один из нормальных вариантов ответа на кризис существования. Лично я его отвергаю и осуждаю по собственным мотивам, однако вынужден признать его нормальность по следующим основаниям. Во-первых, и это главное, самоубийство есть всегда "ответ" со смыслом, о чем дополнительно будем говорить чуть ниже, а потому он есть неотъемлемый компонент нашего мира - смысловой интерсубъектной реальности. Во-вторых, вполне приемлемы соображения о том, что право на самоубийство органически завершает полноту прав человека, являясь правом на предельную самодетерминацию собственного существования. Эта тема должна более решительно и последовательно извлекаться из непонимания замалчивания, гуманизуема экзистенциальным прояснением, но без провоцирующей романтизации.

Люди истребляют себя по разным причинам, но всегда в контексте смысла - имея в виду, зная о существовании интерсубъектного и в этом плане "объективного" смысла, оказывающегося для них важнее своего, индивидуально-самородного. Все множество суицидов можно разделить на две группы. По критериям степени персонализации и соответствующей формы рациональности. Одна группа, в которую включается абсолютное большинство самоубийц - внешне-осмысленные. Это люди, для которых "внешнее" всегда важнее: социальное отличение, внимание других, общественное мнение, ценности и идеалы, значимости, нитересы целого. "Внутреннее" если и имеет место быть, то не самородно, не самообосновываемо, а является всего лишь проекцией социальных мнений и предрассудков. Человек большинства всегда был прежде всего "частью". В наши дни подобная "часть" еще к тому же всерьез полагает, что она "неповторима" и "характерна". Однако это всего лишь поведенческий стереотип, пустая эгоистическая форма, лишенные действительного содержания.

Современная урбанизованная индивидуалистическая культура оставляет человека наедине с собой, но он не персонализуется, он лишь атомизируется, аномизируется, страдает, не может вынести одиночества - естественной среды самоформирования, страшится себя, не хочет брать ответственность за себя, бежит обратно - в традиционные и новые коллективистские формы общности. Персонализация - как удавшаяся самородная индивидуализация достаточно редка, чаще индивидуализация, наткнувшись на внутренние рифы апатии, лени, внутренней сонливости, вырождается в несчастное дезориентированное сознание ("не по Сеньке шапка").

Другими словами, большинство людей все же коллективисты по своей натуре (стиль: соучастие, функционирование, синхронизация, отсутствие желания взвалить на себя ответственность независимого бытия) и их поведение строится по социально-реактивной логике части-Целого. Даже в суициде, где сам их поступок, представляющийся бессмысленным с точки зрения индивидуального жизненного смысла (т.к. означает его безвозвратную утерю, уничтожение), вполне осмыслен - и только там осмыслен - в контексте отношений часть-Целое (родственников, друзей, врагов, окружающих людей).

Самоубийца здесь всегда "что-то говорит" своему окружению, даже если не оставляет предсмертных записок, он знает-надеется: те, кому надо - поймут. Его индивидуальные жизненные смыслы всегда "прилеплены" к общественным нормам, конкретной эмоционально-смысловой среде его обитания. Соответственно в самоубийствах "с поводом", с мотивацией, имеет место быть рассудочно-житейская рациональность. Это средняя, условная, во многом социально-мифологическая, рациональность Целого или - "у всех одинаково и понемножку". Самоубийца здесь совершает самоистребление достаточно легко потому именно, что не чувствует по-настоящему свою уникальность, он часть социально-смыслового Целого, символического мира повседневности и его протесты, демонстрации, самонаказания ориентированы на невидимую публику "понимающих" (жалеющих, горюющих, восхищающихся и т.п.) И там-то, в представлении о том "как тебя представляют и как о тебе думают" и находится его "я".

Это какой-то "дурной идеализм" на самом деле. "Дурной" потому, что отвергая "всякую там философию", признавая "реалии", человек повседневности сам оказывается в вымышленном, условном мире, где "реалии" - те же предрассудки, стихийно-социальные мнения. Встраиваясь в них своим поведением и сознанием, человек имеет свою самоидентификацию именно в подобных "реалиях" и совершая акт суицида он верит, действительно стремится самоуничтожением внести какие-то возмущения в эту "реальность". Что будет с ним, как с действительным "я", самосознанием, его особо и не волнует - не стоит волноваться о том, чего нет. Ведь он никогда по-серьезному, глубинно не переживал свою трагическую единократность и ошеломляющую единственность, которые никогда в принципе не могут стать известными другим. Он - анонимная часть, функция, символ, имя и также бесшумно уходит, как и появился, в свою истинную обитель и пристанище - анонимное Целое, в контектсе которого совершается вечное броуновское движение житейских смыслов: кто-то кого-то любит-не любит, кто-то благороден-негодяй, кто-то велик-ничтожен, счастлив-не счастлив и бесконечно в том же духе. Неустранимые, имманентные противоречия самого человеческого существования здесь предстают как неудачные стечения обстоятельств, роковые случайности, проявления индивидуальной неприспособленности. В утере смысла видят происки врагов или, напротив, винят собственную несчастную судьбу. И неудивительно, человек здесь постоянно прописан во "внешнем" смысловом пространстве, незримо-естественно инкорпорирован в него.

Основные формы внешне-осмысленных самоубийств потому социально-реактивны, житейски-рациональны. Проблемы существования представлены в них глухими намеками, растерянностью, непонятной тоской - соответственно степени владения собой как сознанием, степени знания себя. Это протест (против несправедливости, обмана, оскорбления, измены, непризнания и пр.), самонаказание (следствие внутреннего суда) и капитуляция ("ах как я устала, страшно устала"). Несколько приоткрывают дверь понимания смысловой подоплеки большинства суицидов предсмертные записки, которые оставляют около трети зафиксированных в годы наблюдений самоубийц.

Суицидологи в один голос утверждают о поразительной банальности, натужном позерстве, тривиальности и мелочности предсмертных распоряжений. В наиболее осмысленных записках часто встречается лейтмотив: "удивительно пусто в голове" - как-то предполагается, что в эти последние, торжественно-зловещие минуты, человека должны посещать прозрения, особо величественные мысли. Ошибка воображения, нашего романтичного воображения, которое представляет себя на их месте - мы меряем остальных по своей мерке. Чаще всего достаточно лапидарно указывают причину: несчастная любовь, невыносимые тяготы, унижения, страдания, обиды и пр.

Другая группа самоубийств - внутренне-осмысленные. Собственно они нам и интересны, т.к. являются личностно и метафизически осмысленным выбором, вариантом самотчетного ответа на синдром существования. Для этой, очень редкой категории самоубийц важнее "внутреннее", доводы философствующего разума и идеалистическая рациональность (интеллигибельных "миров", религиозных учений, философских систем). Они существенно автономизированны от повседневности, хотя, конечно же, живут в ней как и все остальные смертные. Автономизированны они в смысловом отношении, сознают условность, относительность, чуждость для себя абсурдной логики повседневного смысла. Они создают свою идеалистическую реальность, в которой по-настоящему живут и логике которой стремятся подчиняться. Лишь в редчайших случаях самобытнейших творческих умов (пророков, создателей философских, религиозных, мистических, литературных "миров") речь идет о индивидуалистических реальностях. Большинство интеллектуальной элиты все же живет в "коллективистских реальностях" сообществ (профессиональных, конфессиональных, "школ", "движений"). Парадоксально, но и в элите воспроизводится в миниатюре, на высшем уже уровне, но извечная ситуация "массы и харизматического лидера". В том смысле, что демиургами идеалистических миров, в которых "живут" многие интеллектуалы, являются единицы из меньшинства. Но и в самом "множестве" уже этого меньшинства только некоторым уготована судьба создателя "многолюдной вселенной": Конфуций, Будда, Платон, Аристотель, Иисус, Муххамед, Маркс, Кант, Фрейд и некоторые другие. Выяснение причин того - тема отдельного разговора. Отметим лишь сегодняшнюю чрезвычайную плюрализацию концептуально-мировоззренческих "вселенных" интеллектуальной элиты планеты.

Интеллектуал-самоубийца облекает свое переживание синдрома существования в определенную мировоззренческо-смысловую форму. Его суицидальный ответ на расщепление смысла и существования имеет форму логического вывода из общих рассуждений о фатально жестоком, бесчеловечном порядке мирового бытия. В этом его отличие от простого, заурядно-бытового самоубийцы, который вследствие зачаточности развития его самосознания способен лишь бессловесно-ненавидяще страдать и угрюмо-молчаливо уходить из жизни.

Оба равны в экзистенциальном отношении - "вызревании" синдрома существования в зрелом возрасте до острых, кризисных форм. Суицид - один из вариантов реагирования на него. Более редкий вариант, чем другие смысловые ответы, но пропорционально представлен во всех антропологических категориях. Отличие скорее в степени самоотчетности.

В "рациональных", "интеллектуальных" или "логических" самоубийствах явственно выделяются три типа: философско-отложенное, нетерпеливо-отчаянное и метафизический эксперимент. Первые два достаточно типичны, если под "типичным" понимать небольшую "выборку" из множества самоубийств как повседневного социального явления. Последнее (метафизический эксперимент) есть действительно уникальное: мистическая смесь легенд, жизни и литературных персонажей.

Общим для рациональных самоубийств является встроенность их мотивировок в характерные идеалистические реальности, в которых живут сознания суицидальных интеллектуалов. Под "идеалистическими реальностями" имеются в виду "картины мира", "учения" - определенные смысловые конфигурирования основных констант-значимостей: "человек", "вселенная", "материя", "Бог", "душа" и т.п. Слово "идеалистический" показывает производность этих конфигурирований от полагающей и суггестивной мощи некоторых индивидуальных творческих сознаний, создающих образ мира, принимаемый их последователями за саму "подлинную реальность" (в противоположность господствующим массовым представлениям о реальности - естественной установке массового сознания).

Реальность, или значения "реальности", производны от состояний индивидуального сознания, от степеней и форм его развитости на путях внутреннего саморазличения, самоорганизации. Для массового, типизованного сознания координаты реальности заданы универсалиями массовой культуры - синтетичного ментального образования исторических, рациональных и архетипично-мифологических компонентов. Понятно, что чем рациональнее, внутренне четче индивидуальное сознание, тем в большей степени оно требует, ему нужно такое же четкое, рациональное, упорядоченное представление о мире - эта та "реальность", в которой органично и естественно оно себя будет чувствовать. Весьма образно и точно сказал об этом Шпенглер: "рационализм, сообщность бодрствования образованных людей, чья религия заключается в критике и чьими богами являются понятия". ("Закат Европы"- Минск: Поппури, 1999, т.2, с. 527).

Но не рационалистические картины мира порождают рациональные суициды, а интеллектуально развитая, но суицидально склонная личность не способна найти в рациональных картинах мира столь необходимую ей поддерживающую силу. Тем более, что таковой, поддерживающей человека, его смысл, "онтологической силы" в подобных картинах мира просто нет. Рационалистические картины мира, особенно объективистско-материалистической ориентации, требуют от принимающего их сознания упорства, "мужества быть". В этих "реальностях" установлены значения анонимного объективного вселенского миропорядка, в котором человек и человечество - исчезающие эпизоды его непрерывного, неудержимого становления. Смыслы мира и человеческие смыслы разделены в виду отсутствия их объединяющей антропоморфной основы. Мир - сам по себе, человечество - само по себе, отдельный человек - сам по себе. Что остается человеку в такой вселенной? Либо принять правила игры и существования, либо отказаться от бесцельной, бессмысленной игры, опрокинуть игровой столик, либо попытаться прорвать естественные пределы, выйти "за них", в безумной надежде-интуиции радикально изменить "вселенские правила".

Как известно, основу любой человеческой общности: от этноса до профессионального сообщества образует нормальное большинство - по критериям принятия ими норм жизни, правил объединения. Так и среди тех представителей интеллектуальной элиты, которые придерживаются объективистских рационалистических, деантропоморфизованных представлений о реальности. Эти представления с логической принудительностью констатируют аутентичность одиночества, смысловой самозамкнутости человеческого существования во вселенной, которой нет до него абсолютно никакого дела. Однако реакция большинства вполне рациональна и индивидуалистична: "Миру нет дела до нас? Но и нам до него тоже, каждый сам за себя и каждый сам в себе самодовлеющий смысл." Разумные удовольствия, самосовершенствование - до тех пор, пока справно функционирует биологическая машина нашего тела, которую мы с возможным тщанием бережем, но которая, увы, подверженна естественному изнашиванию. Потому еще рационалисты древности (Эпикур и стоики) учили: живи до тех пор, пока сохраняется достойное, переносимое и приличествующее человеку-философу качество жизни, пока ты не начнешь превращаться, вследствие старости и болезни, в животноподобное существо. Вот в преддверие этого надо совершить давно предвидимое, планируемый, бесстрастный акт самоуничтожения, но само твердое решение принимается, конечно же, в зрелом возрасте, как экзистенциальный выбор в ситуации констатации необратимого окончательного разрыва индивидуального и вселенского смыслов, существования и сущности. Потому мы и назвали этот тип суицида отложенным. Двойственность этого варианта обеспечивает ему силу и привлекательность. Двойственность в том, что здесь как-то удачно сочетаются оппортунизм "уклонения" и радикализм суицида. Да, соглашаются эпикурейцы и стоики, жизнь и отдельного человека, и человечества в целом значима скорее для них самих, а не вселенной, где они являются мимолетными и незаметными гостями. Потому нечего ждать и надеяться, кроме как на нехитрые земные радости и индивидуальные скромные духовные тщения, которые вообщем-то совершенно убоги на фоне грандиозного мира. Жизнь потому бессмысленна и наиболее достойно с точки зрения бесстрастного разума окончить ее самому, показав хотя бы единственный раз свою, а не запрограммированную природой, волю. Стоик и эпикуреец это и делают: и когда они принимают о том твердое решение еще в зрелом, цветущем возрасте, и тогда, когда, постоянно помня об этом решении и поддерживая в готовности волю, определяют срок и приводят решение в действительность.

Решение радикальное, но логически адекватное картине реальности и построившему ее разуму. Совесть потому чиста, ибо выбор сделан, приговор произнесен - но с отсрочкой. Тот же разум говорит: природа дорога самой себе, наша жизнь есть во многом удовольствие плоти. Радости плоти, конечно же, мимолетны и бессмысленны с точки зрения разума, но было бы также нерациональным и "не вычерпать" все, положенное по природе здоровому функционированию тела. Жизнь приговоренного к смерти, где время и формы смерти выбираются самим приговоренным, обретает более интенсивно-вбирающий характер. Сроки установлены, жизненное напряжение возрастает - в противоположность вялотекущему существованию людей е естественной иллюзией личностного бессмертия.

Витальное начало в людях естественно сильно и самоубийца, конечно же, должен проявить очень серьезное волевое усилие для того, чтобы оборвать свою жизнь. Потому вряд ли можно согласиться с банальным утверждением, что суицид - это проявление слабости. Дескать жить и страдать неизмеримо тяжелее, чем "раз - и кончить жизнь". У самоубийц есть сильная воля и они не слабые люди. Может быть они находятся в жутком разладе с собой, ненавидят себя и мир, но они отнюдь не "слабые", ибо способны подавить волю к жизни, инстинкт самосохранения.

Философско-отложенное самоубийство - наиболее интеллектуально изящное решение, совмещающее верность логике, разуму и, одновременно, некоторое фиксированное попустительство жизни, телу. Известно, что сами основатели стоицизма и виднейшие эпикурейцы (Эпикур и Лукреций Кар) приняли смерть согласно своим взглядам.

Темперамент людей разнится и если человек имеет психическую организацию, природно исполненную с тяготением к самоуничтожению, негативизму, то учения, устанавливающие объективистско-безличностные мировые пропорции, могут спровоцировать более решительный, не медлящий вариант суицида. Если разум оказывается не способным умерять отчаяние, возникающее от присутствия в чуждом мире, переориентируя внимание на доступное, то логика и рационализм побеждают оппортунизм плоти.

Нетерпеливо-отчаянный суицид присутствовал, как можно предполагать, и среди части стоиков и эпикурейцев. Но то лишь предположения. Реальными примерами рациональных нетерпеливо-отчаянных суицидов полнится новая и новейшая история - в контексте "смерти Бога и субъекта", позитивистского миропонимания.

"Нетерпение-отчаяние" - основная характерная черта той части интеллектуалов, которые не то чтобы не видят смысла в собственной жизни в контексте бессмысленной вселенной, но не видят смысла в самом ожидании, нелогичной, безумной надежде на "авось" (авось этот смысл появится). Но главное в том, что нетерпение есть конвульсия, последняя спешка, скрывающая нежелание-отвращение к возобновлению жизненных усилий по поиску новых вариантов "себя" и "веры". Нетерпение, отчаяние - это самомнение рационального "я", иссушающего себя догматизацией, вследствие чего наступает психическое рассогласование ("я" и тела), исчерпание жизнью самой себя. Для терпения и надежды требуется гораздо больше сил. Интеллектуальные самоубийцы действительно уставшие люди, аккумулирующие в суицидальном акте все свои последние силы.

Причины похоже в том, что они слишком истовые, однобокие рационалисты. Их рациональная вера, если так можно выразиться, уничтожает саму возможность чего-то любого другого - воображение - как ненужное и невозможное. Иссыхание воображения превращает и надежду (собственно "будущее") в бесплотную, колеблющуюся тень в мире ясных, четких и безжалостных фактов и констатаций. Так, по крайней мере, представляется догматику-рационалисту. Он не может усомниться в подобной картине мира, отойти от нее, посмотреть по-другому. Это для него "сама действительность", в которой нет места индивидуальным смыслам и значимостям. В предсмертных дневниках русских интеллектуалов-самоубийц Х1Х века (Крамер, Иван Опочинин) мы можем прочесть такие строки:

"Я не атеист, но и не теист - для меня нет жизни будущей, а есть только жизнь атомов, выражающаяся в различных сочетаниях, производимых силою взаимного притяжения. Нынче известная масса составляет мою особу, а по смерти она уйдет на образование других организмов, но никогда не пропадет, а потому для меня все равно - жить ли под настоящим своим видом, или принять какую-либо иную форму. Вследствие вероятно особого склада мозга …. я пришел к заключению, что человеческая порода так же преходяща, как и все другие, и что даже самый земной шар не вечен, вечны только атомы с их взаимным притяжением" (Цитировано по Паперно И. Самоубийство как культурный институт. - М., 1999, с.170-171).

Общий лейтмотив: скука сносить тиранию того бездушного начала, которое бесцеремонно и нагло произвело меня на свет, заставив существовать в теле, бездушной машине, управляемой законами природы. Мое будущее своевольно и приятно, размышлял в своей предсмертной записке помещик Иван Опочинин, можно жить и жить в свое удовольствие дальше. Но сие будущее миновало бы скоропостижно, так раньше или позже, какая разница?

Мороз продирает по коже от таких простых, общеочевидны, и вообщем-то неопровержимых аргументов. Неопровержимых не только для Х1Х, но и для нашего, не менее рационалистического времени. Однако что-то в нас все же противится серьезному принятию этих доводов. Шопенгауэр полагал: это "что-то" - наше тело, как инкарнация Мировой Воли, инстинкт самосохранения, страх физической боли. Наверное не без этого, тем более, что действительно, наше тело и есть род-в-нас. Бесспорно, что мы - некоторые функциональные, исчезающие единицы некоего Целого, связанные меж собой общностью генетических программ и, возможно, некими невидимыми пока для нас формами материального взаимодействия (типа "морфогенетических полей" Шэлдрейка или что-либо в том же роде).

Что-то в нас помимо инстинкта самосохранения говорит: это неправда. Это что-то - сомнения и воображение. Органы чувств дают нам вроде бы в целом похожие для сравнивания друг с другом картины мира, в чем мы можем убедиться сравнивая разные языки и типы ментальности. И они же свидетельствуют и о разнообразии в картинах мира, ибо все они явлются плодом работы сомневающегося, пытливого разума, работы воображения.

Нетерпеливым интеллектуалам-самоубийцам становятся чужды сомнения и воображение. Они догматично уверили себя в том, что их картина мира и есть единственно возможный мир, их воображение оскоплено. Будущее уже не способно предстать в искорках-блестках нового, возможные варианты будущего - лишь унылые дубли настоящего как прошедшего, прочуствованного, бесконечное и бессмысленное тиражирование усталости и скуки.

Сначало умирает воображение, потом человек. Воображение и так всерьез подточено памятью и рефлексией - ведь это главный признак состояния сознания людей среднего возраста. У нетерпеливых, отчаявшихся самоубийц-интеллектуалов оно истаивает до состояния фантомности. Воображение уже не онтологическая сила мира сознания, не его смысловой горизонт, а лишь легкая мглистость, оставшаяся в ложбинках детства, окончательно растопляемая беспощадным, пронзительным солнцем рациональной ясности и однозначности. Но последнее само есть мираж.

Мираж безотрадной, бесконечной, яркой в своей бессмысленности пустыни. Мираж, овладеваемый сознанием человека, находящегося неизвестно где и неизвестно в какое время - догматическая идеалистическая схема, подменяющая собой живое, жизненное отношение к возможным значениям мира. Мираж или символическая одномерно-рационалистическая конструкция "мира", ставшая "мировым горизонтом" в абстрактных ментальных пространствах дискуссий, общих мнений в научных, философских сообществах. Мы с трудом отдаем себе отчет, особенно находясь внутри этих сообществ, что эти схемы, "мировые горизонты" есть лишь построения отвлеченных умов. Но некоторые люди, особенно имеющие к тому психическую предрасположенность, усваивают эти конструкции с почти религиозной истовостью. Они и замещают им значения естественно-социальной реальности.

В отличие же от значений других возможных картин мира, конфигурация объективистско-рационалистических их разновидностей имеет вид жесткой, самодостаточной, однозначной мировой необходимости - с подчиненным, униженным местом человека в ней. Подобные картины воинственно безальтернативны, особенно в Х1Х - первой половине ХХ вв., имея репутацию "научных" или почти "сакрально" истинных. Культ эмпирического наблюдения, "факта", презрительное отношение к фантазии, изгнание субъективности - факторы, которые экстремализовали природные рассудочность и рационализм зрелого возраста.

Можно сказать, что нетерпеливые, отчаявшиеся интеллектуалы-самоубийцы - это догматичные рационалисты, независимо от того, материалисты ли они позитивистского толка либо объективные идеалисты (безличного Мирового Порядка). Они утеряли воображение - демиургическую силу для создания собственного духовного мира, подлинное собственное душевное основание. Воображение создает и смыслы, и надежду, подпитывающую смыслы. Воображение - божественное в нас, поскольку именно оно и есть спонтанная креативность, необосновываемая возможность любых смыслов. Оно есть постоянная способность (особенно в детстве, юности) менять перспективы просмотра реальности и создавать новые "реальности". Способность относится по-разному внутри себя же - к миру и к себе, менять позиции. Воображение, соединенное с рациональной рефлексией - образец совершенного разума, когда варианты миропонимания не произвольно-волшебны как в мифе и детстве (хотя и здесь есть уже свои "правила"), а коррелируют с видовым и индивидуальным опытом. Но рациональность и рефлексия без воображения - догма, крепость с железными стенами, внутри которой постепенно чахнет самосознание, лишенное своей имманентной основы. Воображение, конечно, эгоцентрично, антропоцентрично - это воля каждый раз этого-вот сознания к своей вечности, в отличии от воли к жизни как биологического инстинкта самосохранения. Дети, всегда "еще пока гении воображения", потому чувствуют себя вечными. Оттеснение воображения от кормила управления сознанием - процесс идеально-объективный, выражающий существенные экзистенциально-антропологические особенности качественно отличных состояний довольно условного "единого человека" Процесс разведения "смысла" и "существования" в обособленные сферы чувствования, вследствие прагматизации, гигантского роста памяти, рационализации поведения и мышления является подоплекой синдрома существования. Однако лишь его экстремализация в кризисе существования среднего возраста и порождает ту разновидность знаменитого александрова решения (гордиев узел) в отношении проблемы "быть или не быть", получившую названия "логического" или "интеллектуального" самоубийства.

Индикаторы смерти воображения: скука, отвращение к жизни, усталость, раздражение. Действительно, к чему усилия, мучения возобновляемого существования с его уже изученными вдоль и поперек путями и извилинами, если итог всегда один и безжалостен? И если бы не было воображения, которое утешает, врачует, возвышает, романтизирует, метафизирует, то люди, по крайней мере интеллектуально и чувствительно развитые, давно бы наложили на себя руки. Они этого не делают не потому, что боятся боли или Бога, а потому, что терпят, имеют надежду, какой-никакой смысл, очажок тлеющего воображения. Угаснет он - смысл и надежда превратятся в равнодушные, безжизненные "предметы", головешки угасшего костра. Воображение делает значения "личностными значениями", сообщает им жизненную, эгоцентрическую напряженность, а высшее воображение (т.е. развитое, культивируемое) создает вообще "концептуальные миры", в которых "живут" люди разных типов и уровней массового сознания.

Однако есть суициды, в которых их субъекты прекращением своего физического существования пытаются либо утвердить новый символический код (этику, стиль) общечеловеческого бытия, либо более радикально-метафизически, необычно, своевольно выйти из естественности человеческого положения в сущем - в отчаянной попытке создать новый авторско-сверхъестественный порядок общеприродного бытия. Это подлинно метафизические самоубийства: демонстрация-жертва и попытка эксперимента сознания по радикальной реформе бытия.

Демонстрация-жертва - это все же не совсем "чистое" самоубийство. Здесь самоубийца уходит из жизни не сам, своевольно, "без причины", без внешнего давления. Он вообще сам не накладывает на себя руки. В условиях враждебного окружения, его активная защита принимает форму не борьбы, ответной агрессии, а провоцирующего пацифизма, истины-вызова. Тем более, что расклад сил фатально не в пользу "жертвы" или предшествующее применение насилия показало его неэффективность и требуются иные пути. Добровольное терпение, попустительство экстремальным действиям врагов по собственному разрушению - мученичество - всегда производило большое, неизгладимое впечатление на людей. Речь идет о знаменитых мученниках Сократе и Иисусе. Почему именно о них, ведь история рябит от количества мученников? Помимо интеллектуально-нравственной мощи (ведь они основатели влиятельнейших направлений в философии и религии) имеется и весьма важные детали их предсмертного поведения, отличающие их от "просто" страстотерпцев.

Во-первых, это само решение "принять муку", рассмотрение смерти как высшего доказательства истины своего учения, возвышенности моральных предписаний - ведь от "просто" взглядов любой нормальный человек под угрозой смерти может и отказаться и мало кто его осудит. Отсюда подталкивание врагов к радикальным действиям, тонкая провокация в целях осуществления задуманного.

Во-вторых, это преднамеренный отказ от спасения, бегства, которые здесь вполне реальны. Многие из жертв гонений, обильных в людской истории, с радостью бы воспользовались шансом ускользнуть от смерти. Здесь же налицо акт высшего тщеславия, чтобы ни уверяли приверженцы великих самоубийц. Конечно, сложилось так, что именно идеи, символический код этих людей остались в социальной памяти благодаря: и яркости самих идей, и активности их гениальных учеников (Платон, апостол Павел), и счастливым сочетаниям исторических факторов, определившим греческое наследие и иудеохристианство в качестве ментального базиса динамично-экспансивной западной цивилизации. Другие десятки, а может и сотни, не менее великих мученников-самоубийц с не менее достойными и интересными идеями канули в Лету.

В случае мученников-самоубийц смерть все равно предстает как внешнее насильственное обрывание жизни врагами, как бы мы кощунственно не обращали внимание с точки зрения житейской рассудочной логики на тонкое провокационное подталкивание и прямые поощрения недружественных действий и предателей (Иуда). Здесь суицид руками врагов, демонстративная, публичная смерть выполняют роль последнего и одного из краеугольных оснований учения, стиля жизни.

Проект приобретает эффектнейшее, впечатляющее завершение, идея "настаивается" на крови его автора, пройдя высшую возможную проверку на искренность, подлинность, а значит истинность. Конечно, и идеи должны быть великими - история знает примеры сильных, но малоодаренных людей, которые кончали жизнь самоубийством с целью привлечения внимания к своим творениям. Бедные тщеславцы, и здесь "естественный отбор"!

В области суицидальных ответов на вызов синдрома существования есть и своя вершина осознанности и персональности, есть своя метафизика. Метафизика самоубийства как эксперимента чистого сознания в попытке радикально, одним махом, изменить свою онтологическую участь, а может и все мироздание. Отложенный суицид стоиков и эпикурейцев есть принятие правил, самопогружение, сродственное действиям ребенка, уверенного, что под одеялом он один и не доступен докучливому миру. Жертвенный суицид обосновывает, доказывает какой-либо код в границах нашего символического мира.

Кириллов Достоевского в романе "Бесы" - яркий и, похоже, единственный пример самоубийцы-экспериментатора, чье сознание порождает максимально возможный по радикализму вызов миропорядку, обрекающему его на роль умного животного. Вполне вероятно, что были прототипы Кириллова, о чем говорят достоеведы, однако нет свидетельств о том, чтобы эти люди как Кириллов имели мужество воплощать свои теории особо не медля, не уподобляясь Шопенгауэру, утверждавшего всю свою долгую, обеспеченную и безмятежную жизнь о желательности суицида. Если такие и были, что я не исключаю, т.к. потенциал людской неисчерпаем и любые идеи "носятся в воздухе", то они не обнаружили себя столь ярко и отчетливо как литературный персонаж Достоевского.

В Кириллове чувствуется достаточно явственная и довольно назойливая достоевская дидактика: вот к чему ведут отрицание Бога, атеизм, материализм и человекобожие. Однако художественная и философская гениальность Федора Михайловича заставили его изобразить Кириллова в жизненной и интеллектуальной достоверности. Это выражения страстных раздумий, порывов великого философа, чье воображение делало его самого Кирилловым, выводя на время в эпицентр души ту его же, маргинальную для него же, душевную часть богоборца, которая и создала все великие образы и мысли. Хотя большей частью его осмысленного существования "официально" управляла "юродствующее", умилительно-добродетельное, христоствующее начало. Знаменательно, что наиболее сильные страницы его произведений, посвященные описанию противоречивых, борющихся, мятущихся душ, создавались вдохновенно, цельным творческим порывом - выражая, по-видимому, его сущностную душевную подоплеку. Сусальные же, идеологически для него "правильные" сцены, призванные выразить его желание настоящей веры - давались ему натуженно, получались бледными и неубедительными.

Кириллов - это человек, решившийся на радикальный метафизический эксперимент по реформе бытия, который лежит через его сознание. Его наиболее знаменитые предшественники - Будда и Иисус, - разумеется в индивидуалистическо-экзистенциальной, не догматическо-религиозной интерпретации. Оба по-разному, но осознали, сформулировали проблему связи смысла и смертности. Оба предложили решения, правда не столь радикальные, как Кириллов. Будда полагал, что максимально редуцируя объем желаний можно выскользнуть из материально-причинного измерения мира в измерение покоя и вечности - скорее как направление движения, цель которого необозрима и интуитивна. Иисус отдает себя смерти с тем, чтобы стать ее хозяином, надеясь, правда, на сверхъестественную помощь Отца. Оба умерли, а миропорядок как был, так и остался.

Сознание с момента своего возникновения ставит вопрос о своем смысле, о своей необходимости - и находит его кратким, призрачным и относительным. Духовные опоры, придуманные могучим воображением гениев "осевого времени" - идеи Бога, Единого, Брахмана, Дао, Абсолюта и т.п. - сообщили сознанию искомую необходимость и надежду на спасение от исчезновения. Однако позднее наиболее последовательные и решительные умы (Кант, Фейербах, Маркс, Ницше, Фрейд) с горечью убедились в антропоморфном происхождении этих идей. Эти идеи порождаемы "эготизмом": организации нашего сознания, воображения, глубинными психическими потребности-ожиданиями (защиты, участия) и с необходимостью, вновь и вновь, порождают в новых сознаниях такие же метафизические умонастроения, как и во времена Будды и Иисуса.

Во всех нас, даже в закоренелых скептиках, материалистах и воинствующих атеистах, необходимо присутствует древнейшая интуиция человеческого сознания - о невидимой, родственной нашему разуму, сущностной подоплеке мироздания. В виде подспудной, не проговариваемой даже внутри себя, убежденности о своей необозримости, каком-то продолжении существования после физического исчезновения. Как только человек не только умом, но и душой, психикой, "сердцем" убедится в обратном - его жизнь теряет для него глубинниый смысл, укорененность.

Философско-идеалистические учения и представляют дело так, что двухуровневость мира - это почти что аксиома, находя живейший отклик в человеческих душах. Надежда на вечность, обретаемая присоединением души к истинному, субстанцальному началу мира, поддерживает миллиарды людей. Однако действительное развитие человеческого сознания на путях персонализации, самокритики показывает ему же его пределы и детерминации. Причем в наиболее острой, личностной форме синдрома существования, неумолимого расхождения смысла и существования. Его острота усиливается еще и тем обстоятельством, что человечество вступило в Новом времени в эпоху углубленного развития части индивидуальных сознаний по пути рационализма, рефлексии и проблемности. И, что самое важное, эти умы за последние два столетия приобрели гораздо большее социальное влияние на средний стиль жизни, ценности и стандарты (в силу зависимости от них нового формата общественного развития: индустриализма, информационного общества).

Многие интеллектуалы последних столетий не верят в Бога-персоналию, но страстно алкают "объективного идеализма": веру в некое материально-телесное "заклятие" на мир сознания, код бытия, который можно разгадать, изменить. Они понимают, что можно постепенно познать и овладеть силами природы, в основе которой некий идеалистический код (фундаментальные законы, константы). Понимают также, что процесс этот необозримо долгий, непредсказуемый и метафоричный (т.е. относящийся к совокупному человечеству). Да и в этом случае свобода есть подчинение "познанной необходимости". Жить и умирать приходится здесь и сейчас, и единократно - иных достоверных сведений нет, "оттуда", если оно есть, никто и никогда не возвращался. Древнейшая, архетипическая интуиция подсказывает: "А может есть другой, короткий, но страшный путь, требующий великого мужества и святотатства. Зачем играть по правилам, может опрокинуть стол и схватить противника за горло. И он сдастся?"

Человек решительный, не оппортунист своего тела, своих удовлетворений, обладающий сильнейшей волей, спрашивает себя: "Коль скоро я осознал некоторые фундаментальные противоречия собственного бытия: рассогласование незаметно разрушающегося тела и начала, стремящегося к вечности, то я должен найти тот час же и прямой ответ, выход, осуществив его немедля". Переводя на язык экзистенциальной философии это же можно сформулировать следующим образом: своевольное и осознанное прекращение своего существования дает власть над самим существованием. Существование сознания, которое знает, что оно оборвется, порождает лишь ограниченные, рабские смыслы. Максимально до чего поднимается "смертное сознание" - это до веры в Хозяина Вселенной, который соблаговолит дать продолжение существования. Смертность давлеет над сознанием, конечность предваряет существование. Невозможно вырваться из этого заколдованного круга естественным путем: как бы не настраивало себя, воображало себя сознание бесконечным - все в нем вопиет: "все пройдет, и все вокруг него подернуто тленом".

Своевольное саморазрушение тела, но не в контексте "правил" (бегства от мира, слабости, усталости - отказа от существования), а для изменения правил, породит новый миропорядок. Снято будет "заклятие" с сознания, станет оно другим, подлинным, где тело уже будет прилагаться к нему, а не наоборот. На Востоке полагали, что кропотливые, ежедневные трансформации сознания и тела (аскеза, медитации, тренировки сознания) приведут, рано или поздно, к желаемому освобождению. Но это путь многих, путь Первого должен быть экстремально-взрывным. Русское сознание рождает идею метафизического суицида.

Но почему все же самоубийство, ведь много самоубийц-то? Все дело в том, полагает Кириллов, что абсолютное большинство самоубийц "уходят" подчиняясь - со страхом, отчаянием, робко-безумной надеждой на прием "с другой стороны", на отдых "там" - и, опять-таки, в рамках и по правилам, потому никаких онтологических флуктуаций и не происходит. А если "уйти" с сильной фиксацией рационально-страстного целеполагания на разрушение "статус кво", в режиме сильнейшего напряжения воли к продолжению существования в самый момент эксперимента-самоубийства? Это породит прорыв в ткани существования "сознания-тела", а от него волнами и к другим регионам бытия: "Я начну и кончу, и дверь отворю. И спасу". Уход не по правилам, когда сознание знает "куда идти" - за пределы себя, овладевая ими, протаранивает природно-метафизические установки.

Эксперимент есть эксперимент - "новая, страшная свобода" в 5-6 секунд самоубийства: "надо переменится физически или умереть". Она страшна абсолютной неизвестностью: либо человек на грани бытия и небытия преобразиться метафизически и физически, либо тривиальнейшим образом умрет как миллионы до него в истории вида. Делал ли такое кто-либо на самом деле? В расцвете сил зрелого возраста, когда и может иметь место парадокс самоотрицания воли, "налитой еще жизнью"? Не откладывая до износа тела и воли? Рационально-твердо и революционно-страстно? И к чему это может привести? Никто не может знать достоверно.

Судя по всему идея осталась нереализованной. Животный ужас перед смертью победил, эксперимент не удался. И может ли он вообще состояться? Не знаю.



Статья подготовлена при финансовой поддержке гранта Минобразования РФ и РГНФ № ГОО-1.1-6

 

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку