CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная arrow Подшивка arrow 2002 arrow Теоретический журнал "Credo" arrow Проблема истины и ценностей в историческом познании,А.М.Анисов
Проблема истины и ценностей в историческом познании,А.М.Анисов

А.М.Анисов,

доктор философских наук

Проблема истины и ценностей в историческом познании*

Совместима ли неизбежная ценностная нагруженность исторического знания со стремлением историка к объективной истине? В статье даётся утвердительный ответ на поставленный вопрос. Более того, в противоположность распространённому мнению, сама научная истина является одной из базовых ценностей современной человеческой культуры, и потому противопоставление истины и ценностей в рамках науки неправомерно.


Отнесение к ценностям

Баденская школа не видела проблемы построения номотетического знания: основных законов природы не так много, и все дороги ведут к ним, коль скоро мы вообще интересуемся законами. Другое дело идиографическое знание: реальность буквально кишит индивидуальными событиями, воспроизвести их все невозможно, да и не нужно, поэтому проблема заключается в поиске принципов отбора исторических фактов, которые позволят неисчерпаемое их многообразие свести к обозримому единству самого существенного. Но что считать исторически существенным? Законы? – Но история не интересуется законами. Мнение исследователя? – Но тогда история не может претендовать на статус науки.

Выход увидели в том, чтобы в качестве принципа отбора единичных фактов взять отнесение к ценностям. Наиболее подробно и обстоятельно разбор упомянутого принципа осуществил Генрих Риккерт[1]. В его представлении, ценности заложены в культуре как созданной и взлелеянной человеком реальности, противоположной возникающей самой по себе реальности природы. О содержащихся в объектах культуры ценностях “нельзя говорить, что они существуют или не существуют, но только что они значат или не имеют значимости”. Культурная ценность или признается всеми, или постулируется хотя бы одним культурным человеком, однако в любом случае речь идет не об объектах простого желания, инстинктивных предпочтениях или прихотях настроения, а о благах, основанных на нравственности[2].

Желая придать историческому знанию единство, присущее, как полагали баденцы, естествознанию, – ведь нет двух физик, а есть одна наука (на самом деле, как мы теперь понимаем, все гораздо сложнее), – и признавая одновременно возможность постулирования ценности одним человеком, Г.Риккерт забывает, что у разных вполне культурных людей могут быть различные ценностные ориентации. Ценное для одного, другим может быть оценено как нейтральное или даже как неприемлемое. В таких условиях искомое единство исторического знания становится теоретически недостижимым. Поэтому логика исследования заставляет Г.Риккерта в противоречии со сказанным им ранее принять тезис о том, что “...культурные ценности бывают или всеобщими, то есть признанными всеми, или предполагаются значащими у всех членов культурного общения”. Теперь единство исторической науки теоретически возможно: “Благодаря этой всеобщности культурных ценностей и уничтожается произвол исторического образования понятий; на ней, следовательно, покоится его ‘объективность’”[3]. Отнесение к ценностям следует, согласно Г.Риккерту, тщательным образом отличать от процедуры оценки. Всеобщность ценностей гарантирует, как он полагает, объективность исторических описаний, тогда как оценки выводят историка из области фактов, будучи выражением субъективного мнения исследователя.

Самое время проиллюстрировать эти общие рассуждения, попробовав достигнуть однозначного результата в выделении значащего исторического факта посредством отнесения к ценностям и отделении его от оценок. Воспользуемся для этого примерами самого Г.Риккерта.

“...Историк, как таковой, не может решить, принесла ли Французская революция пользу Франции или Европе или повредила им. Но ни один историк не будет сомневаться в том, что собранные под этим именем события были значительны и важны для культурного развития Франции и Европы, и что они поэтому, как существенные, должны быть упомянуты в европейской истории. Короче говоря, оценивать, значит высказывать похвалу или порицание. Относить к ценностям – ни то, ни другое”[4].

Возникает вопрос, какие именно события должны считаться поименованными терминами “Французская революция” или “Октябрьская революция в России 1917 года”? Хорошо известно, насколько по-разному выглядят перечни этих событий и их характеристики в изложении историков разных школ. Но согласимся на мгновение с рассматриваемой точкой зрения и обратимся к примеру ничтожного и несущественного исторического события. В работе “Границы естественно-научного образования понятий” Риккерт утверждал, что отклонение германской императорской короны Фридрихом Вильгельмом VI исторически значимо, а портной, сшивший ему костюм, истории безразличен. Под влиянием критики (в частности, Э.Майера) он был вынужден скорректировать свою позицию: портной будет всегда безразличен для политической истории, но может быть значительной фигурой в истории моды. Не является ли это признание фатальным для концепции Г.Риккерта? По его мнению, ни в коей мере. Напротив, оно “...доказывает, что с переменой руководящей культурной ценности меняется содержание исторического изложения, следовательно, отнесение к культурной ценности определяет историческое образование понятий”[5].

С последним утверждением нельзя согласиться. Раз признается допустимость смены руководящих ценностей, в окно влетает та угроза, которую Риккерт пытался изгнать через дверь. Где же границы замены одних ценностей другими? Дело в том, что общие разговоры о разделяемых всеми ценностях у Г.Риккерта, как правило, не доходят до предъявления их в явном виде (в отличие, например, от Платона, который не только указал на определенные ценности, но и построил их иерархию). Каковы конкретно эти всеобщие ценности, где проходит граница между ними и субъективными предпочтениями и оценками? Действительно получается, в соответствии с собственным заявлением немецкого философа, что обсуждаются несуществующие феномены. Но как можно несуществующее положить в основание исторического знания?

Если нас призывают в реальном историческом исследовании ориентироваться на общезначимые ценности, мы вправе потребовать нам эти ценности предъявить. Ведь если они существуют, но не познаны, то как можно ими руководствоваться на практике? Если же они вообще не существуют, то говорить просто не о чем. Что касается приводимых Г.Риккертом примеров (кстати говоря, не столь многочисленных и развернутых, что, по-видимому, не случайно), то все они весьма сомнительны. Вряд ли события Французской революции в их генезисе и целостности будут интересовать историка моды. А какими всеми признанными ценностями может он руководствоваться? Разрешая фактически писать историю с каких угодно позиций, Г.Риккерт обрекает себя на подрыв самих основ собственной концепции. Единство отнесенного к несуществующим всеобщим и общезначимым ценностям исторического знания разрушается прежде, чем оно хотя бы на миг смогло его приобрести.

Вывод: что Г.Риккерту не удалось найти доказательства существования общепризнанных ценностей. Неудача вызвана, на наш взгляд, не недосмотром или недомыслием, а фактом отсутствия всеобщих ценностей, в наше время обозначаемых словечком “общечеловеческие”. На проверку выходит, что за так называемыми “общечеловеческими ценностями” всегда скрываются ценности определенных социальных групп и сил, пытающихся навязать другим свои представления под видом их общезначимости.


Что такое ценность?

Сделанный вывод опирается на одну существенную особенность мыслящих и действующих человеческих существ, состоящую в том, что все мы являемся отличными друг от друга индивидуальностями, и живем с более или менее полным осознанием этой своей неизгладимой инаковости. Человеческая индивидуальность в значительной мере есть следствие ограниченности наших возможностей. Даже если бы кто-то этого захотел, он не мог бы стать и тем, и другим сразу. Он вынужден быть кем-то одним. Отсюда тоска по тотальности, неизбывное желание присутствовать сразу везде и ведать обо всем.

Что же в указанной ограниченности специфически человеческого? Ведь индивидуальностью, отграничивающей их от всего остального, обладают не только люди, но и другие живые существа, а также многие объекты неживой природы. Специфика человеческой индивидуальности заключается в том, что в норме она в значительной мере является результатом свободного выбора. В ментальном мире психических актов человек создает проекты желаемого будущего, которые однозначно не детерминированы ни законами движения неживой материи, ни генетически закрепленными правилами инстинктивного поведения.

Возможное возражение состоит в указании на все более утверждающееся в науке представление о конструктивной роли случая, связанное с решительным отказом от детерминизма лапласовского типа. Продуктивный случай становится аналогом свободы выбора, а выбирает не только человек, но и сама природа, причем не только в сфере явлений жизни. В ответ мы сошлемся на правильную, на наш взгляд, точку зрения В.Виндельбанда, резко отделившего основанные на случае действия от свободных актов[6]. Но Виндельбанд не мог знать о результатах современных синергетических исследований, продемонстрировавших важное значение случая в процессах самоорганизации и заставивших изменить традиционное пренебрежительное отношение к случайности. Почему, тем не менее, между свободой и плодотворным в отношении своих будущих следствий случаем нельзя поставить знак равенства? Потому что, пользуясь терминологией Аристотеля, случай следует отнести к действующей причине, а свободный выбор – к финальной, или целевой, причинности.

Природа творит слепо в том смысле, что у нее нет представления о будущем. Ведь будущего в природно-онтологическом смысле нет. Зато в ментальном мире (и только в нем) протекает время, события которого могут относиться к физически несуществующему будущему. Эти не существующие события способны вызвать серию поведенческих актов, которые при удачном исходе приводят к возникновению более или менее похожих на ментальные физически состоявшихся событий: нужный финал наступил, цель реализована. Но ментальная цель может быть предзадана генетически. Здоровое животное автоматически увернется от летящего в его сторону камня. Вправо или влево – дело случая. Тут есть и финальный причинный акт, и случайность, но нет свободы выбора. Человек же способен избрать форму поведения, которая детерминируется тем, что он сам прежде построил в своей голове. Такие построения в принципе вариативны. Можно укрыться от свистящих вокруг пуль и ядер, а можно стоять под обстрелом с гордо поднятой головой. Какую именно возможность выбрать – отнюдь не дело случая, а акт свободного выбора. Более того, сами ментальные модели вариантов будущего поведения возникают не в результате действия физических или генетических причин, а на собственной ментальной основе, то есть опять-таки свободно.

Короче говоря, психика животных финальна, но в силу своей природной предзаданности не свободна. Ментальность человека и финальна, и не зависит жестко от чего бы то ни было внешнего, и потому свободна. Отсутствие жесткой зависимости от внешних по отношению к человеческой ментальности факторов ведет к исходной неопределенности содержания сознания. Его еще предстоит чем-то наполнить, и здесь остается полагаться не на законы природы, а только на самого себя. Остается свободно выбрать проект построения собственной личности, но за эту чисто человеческую привилегию моментально наступает расплата: выбирая одно, мы вынуждены отказываться, и порой навсегда, от другого. Осознание того, что ни от природы, ни от общества результат нашего выбора всецело не зависел и ответственность, таким образом, полностью ложится на нас самих, делает человека существом трагическим. Мы не только с неизбежностью частичные существа, но еще и сами виноваты в том, что частичны на свой манер.

Существование с осознанием безосновательности любого человеческого выбора было бы невыносимым. Более того, оно было бы невозможным: если один выбор ничуть не лучше и не хуже, чем другой, то каждый вправе творить что угодно и общество развалилось бы. А, как известно, человеком можно стать только в обществе себе подобных. Выход был найден в придании значимости одним результатам актов выбора перед другими. Иными словами, поскольку ни физического, ни биологического фундамента за нашими ментальными образованьями нет, оставалось объявить некоторые из них фундаментальными. Так возникли ценности, в совокупности образовавшие сферу культуры.

Сами ценности, после того, как они однажды были выбраны, имеют тенденцию превращаться в чрезвычайно консервативное образование. Переоценка ценностей дается труднее, чем исправление ошибок в знаниях. Поэтому подлинная природа ценностей раскрывается не в их обретении, а в их последействии. Выбираемая ценность на период процесса выбора еще не ценность. Она станет таковой, лишь утвердившись в сознании и поведении индивида. В наиболее общей форме ценности проявляют себя как предельные основания свободного выбора[7]. Если я понимаю, что в пределе стоит за производимыми другими актами выбора, я знаю о принимаемых ими ценностях. Мое принципиальное “да” или принципиальное “нет” не результат подбрасывания монетки, а определяемый системой моих ценностей ответ. Ценностные ориентации индивидов в большинстве случаев не являются их изобретением, а заимствуются из господствующих систем ценностей, которые правят миром. Вопреки Г.Риккерту, ценности существуют, только не в физической действительности, а в человеческой ментальности, и их “посюсторонность” обнаруживается в том, что, в конечном счете, они определяют исторически конкретные формы социальной жизни. Эпохи различаются не тем, что производится и не тем, как производится, а принятыми системами ценностей.

Столь же важен механизм образования антиценностей, основанный на отторжении. Например, в случае всепоглощающей ненависти ради разрушения ненавистного объекта готовы жертвовать такой ценностью, как жизнь. Антиценности также образуют иерархию, которая взаимодействует с иерархией позитивных ценностей: более высокая в иерархии антиценность способна заставить нас действовать во вред себе, подавляя относительно низко расположенные ценности.


Истинность и тенденциозность

Ведущей ценностью, регулирующей процесс научного познания, является истина. Как и другие ценности, она имеет бинарную противоположность – ложь. Ложь является своего рода тенью истины, поскольку непременно ее сопровождает и ей сопутствует, хотя бы в качестве угрозы. Впрочем, подобным же образом, свет добра всегда отбрасывает тень зла, красота лишь скрывает уродство, родной сестрой справедливости оказывается зависть и т.д. Поэтому, говоря о стремлении к истине, добру и красоте, следует постоянно помнить о подстерегающей познающего и действующего субъекта опасности оказаться на дороге, ведущей в обратном направлении. Но если добро и красоту относят к ценностям, как правило, без всяких оговорок, истина оказывается в более сложном положении, которое требует отдельного рассмотрения.

В дискуссиях между учеными нередки взаимные обвинения в тенденциозном преподнесении или подборе фактов. Особенно сказанное касается сферы исторического знания, где подобные упреки высказываются с удручающей постоянностью. Насколько эти обвинения справедливы? Если за словом “тенденциозность” скрывается самая обыкновенная ложь, то, разумеется, новой проблемы не возникает: это все та же древняя проблема истины и лжи. Если же имеется в виду, что знание, оставаясь в принципе истинным, может быть тенденциозным или не тенденциозным, то вопрос заслуживает отдельного обсуждения. Прежде всего, попытаемся понять, что могут означать фразы типа “Автор произвольно выхватывает факты” или “Факты, о которых говорит автор, не вызывают сомнений, но вот подбор этих фактов явно тенденциозен” и т.п. Очевидно, предполагается, что критикующему известно, как нужно выбирать факты, чтобы избежать тенденциозности. Сама же необходимость выбора не подлежит сомнению: пожалуй, ни один современный историк не будет настолько наивным, чтобы видеть задачу исторического исследования в изложении всех фактов без исключения.

Заметим мимоходом, что отмеченное обстоятельство ни в коей мере не является специфическим. В любой из наук тем или иным способом производится отбор фактов и законов (точнее, теорий как совокупностей законов). Энтомолог, цель которого описать все существующие на Земле виды насекомых, отнюдь не пытается запечатлеть индивидуальное своеобразие каждой особи, а ищет в них общее и типичное; картограф не стремится нанести на карту каждую кочку или выбоину, но видит свою задачу в представлении участка земной поверхности в схематическом и масштабированном виде; изучающий всевозможные соединения веществ химик, если только он не занят экспертизой, не интересуется их конкретными образцами и т.д. Свойственное баденцам (и не только им) убеждение, будто физик или представитель какой-либо другой генерализирующей науки не стоит перед необходимостью выбора законов, является заблуждением. Установлено, что одни и те же экспериментальные факты могут с равным успехом описываться не просто различными, а несовместимыми между собой теориями[8], что только обостряет проблему выбора теории в математизированном естествознании.

Итак, в той или иной форме выбор исторических фактов неизбежен. Выбор определяется той теорией исторического процесса, которую явно или неявно исповедует историк, независимо от того, примитивна эта теория или сложна, истинна она или ложна. В любом случае, если историк стоит на точке зрения истины как высшей познавательной ценности (а нас интересует, в первую очередь, именно такая позиция), он будет стремиться описывать факты объективным образом, не допуская их преднамеренного искажения и умышленного сокрытия тех фактов, которые противоречат принятой концепции. Сознательное искажение фактов не составляет эпистемологической проблемы. Аналогичным образом, вне науки находится тактика умышленного сокрытия несовместимых с теорией фактов. Здесь обвинение в тенденциозности эквивалентно обвинению в научной недобросовестности, и проблема выходит за границы методологии научного познания. А если искажение и замалчивание фактов происходит непроизвольно? Тогда, конечно, упрек в недобросовестности должен быть снят, однако обвинение в тенденциозности остается в силе. Ведь независимо от причин, приведших к искажению или замалчиванию неудобных фактов, с эпистемологической позиции результат тот же самый – отход от истины. Но опять-таки, как уже говорилось, тут нет новой гносеологической или методологической проблемы.

Новая проблема состоит в том, могут ли найтись основания для упрека в тенденциозности при условии, что исторические факты не искажаются и противоречащие принятой теории факты не замалчиваются. Конечно, соблюдение этого условия является идеализирующим допущением, не встречающимся в научной практике “в чистом виде”. Но наука всегда прибегает к идеализациям, так что эпистемология здесь не исключение. Чтобы прояснить поставленную проблему, вспомним хорошо известный отечественному читателю марксистский подход к анализу исторических событий. Марксист всюду будет видеть проявления классовой борьбы и ведущую роль экономических факторов в жизни общества. Тенденциозен ли он? Или тенденциозен Л.Н.Гумилев, возродивший в своем учении о пассионариях старинную теорию о движущих историю героях? Или тенденциозен З.Фрейд, превративший историю человечества в историю болезни?

Можно ли считать, что тенденциозность состоит в выделении ведущего фактора общественного развития, тогда как многофакторная теория, уравнивающая в правах все виды социальной детерминации, тенденциозной не является? Представим себе, что мы являемся сторонниками какой-либо однофакторной теории. В этом случае для нас тенденциозными будут не только другие однофакторные теории, но и плюралистическая многофакторная теория, имеющая ярко выраженную тенденцию не учитывать роли того, что нам кажется самым важным и существенным. Например, марксист может заметить, что плюралистическая теория тенденциозна, поскольку пытается уйти от признания ведущего значения экономических отношений и классовой борьбы; значит, эта теория льет воду на мельницу буржуазии. Фрейдист за приверженностью к полифакторности усмотрит невротическое (и потому тенденциозное) нежелание видеть сексуальную природу человеческой мотивации. С этой теорией как имеющей тенденцию путать существенное и несущественное не согласятся и другие исследователи, верящие в иерархическое устройство детерминирующих социум сил. Таким образом, многофакторным теориям также не удастся избежать упреков в тенденциозности.

Получается, что вообще каждая теория тенденциозна в том смысле, что она членит историческую реальность не так, как это делают конкурирующие теории, что она дает свой ракурс изображения действительности, неизбежно односторонний, как всякий взгляд. Уже на уровне восприятия реальности, как установила психология, отчетливо проявляется избирательность процесса познания. Тем более это так в той сфере действительности, где познающий субъект сталкивается с невидимыми и неосязаемыми фактами, само существование которых для субъекта не может быть дано иначе, чем через соответствующую теорию. Является ли фактом существование классов в марксистском смысле, или общество распадается на другие социальные группы? Факт ли, что Наполеон ­– военный гений, или на войне все решает солдат и удача? Действительно ли народы делятся на “осевые” и “неосевые”, как полагал К.Ясперс, и существуют ли в реальности пассионарии, о которых писал Л.Н.Гумилев?

Очевидно, ответы на эти и аналогичные вопросы, а также признание правомерности самих этих вопросов, в определяющей степени зависят от принятой теории. Невозможность охватить все характеристики объектов делает истину неизбежно неполной, частичной и, тем самым, тенденциозной, поскольку сразу возникает вопрос: “Почему, собственно, взяты именно эти, а не другие, характеристики?”.

Сказанное касается всех наук в целом и каждой из наук. Физика тенденциозна, потому что она именно физика, а не химия и не история. История тенденциозна, потому что отвлекается от проблем других наук. Наконец, наука как таковая тенденциозна, потому что с подозрением относится к выводам здравого смысла, игнорирует результаты мифологического и религиозного осмысления реальности, не желает считаться с личными мнениями.

Повторим еще раз: всякая истина одностороння – и потому тенденциозна. Стало быть, тенденциозна и сама наука как совокупность претендующих на истинность теорий. Ведь научные теории не охватывают всех аспектов реальности. Отсюда следует, что тенденциозность как таковая – не порок. Упрек в тенденциозности справедлив лишь тогда, когда оппонент в состоянии указать на ложные или хотя бы неточные высказывания в критикуемом исследовании. В противном случае его обвинения лишены гносеологических оснований. Другой вопрос, что критик может показать несоответствие обсуждаемого труда требованиям той или иной научной школы или даже науки вообще. Он имеет на это право, но должен четко осознавать свою собственную тенденциозность и потому тщательно избегать упреков в том, в чем повинен сам. Как-то один студент честно описал перипетии своей предпринимательской деятельности и воспринял как несправедливость низкую оценку своего реферата. Но экзаменаторы усомнились не в истинности его утверждений, а в их принадлежности к науке, проявив в качестве приверженцев научного метода оправданную тенденциозность.

Таким образом, тенденциозность – непременный атрибут не только лжи, но и истины. Тенденциозность первого рода неприемлема в силу своей ложности, тенденциозность второго рода неотделима от истины и ничуть не противоречит идее ее объективности. На последнее обстоятельство обращает внимание К.Поппер в своей теории науки как прожектора.

“...Все научные описания фактов в значительной степени избирательны, или селективны, они всегда зависят от соответствующих теорий. Эту ситуацию лучше всего можно описать, сравнивая науку с прожектором... Что высветит прожектор – зависит от его расположения, от того, куда мы его направляем, от его яркости, цвета и т.д., хотя то, что мы увидим, в значительной степени зависит и от вещей, которые он освещает. Аналогично, научное описание существенно зависит от нашей точки зрения, наших интересов, связанных, как правило, с теорией или гипотезой, которые мы хотим проверить. Но оно также зависит и от описываемых фактов.


Все сказанное в высшей степени верно в случае исторического описания с его «неисчерпаемым предметом исследования», как охарактеризовал его А. Шопенгауэр.”[9]

Сколько же истинных исторических теорий существует? Если от теории зависит, будет или нет удостоверен исторический факт, и если истинная теория существует в единственном экземпляре, то тогда не согласующиеся с ней факты других теорий действительными фактами не являются. Если же несовместимых истинных теорий несколько, то не вытекает ли из сказанного, что историческая истина также не единственна, не влечет ли множественность не согласующихся между собой истинных теорий соответствующую множественность исторических истин? Сколько существует исторических реальностей – несколько или одна? В более приземленной постановке вопроса: допустимо ли признание совместной истинности несовместимых исторических теорий, или на пьедестале истины должна стоять единственная теория? Можно ли утверждать, например, что у марксизма своя истина, а у поппернианства своя?


Принцип партийности

Прежде, чем мы попробуем ответить на поставленные в конце предыдущего раздела вопросы, разберем важный для нашей страны вопрос о такой форме тенденциозности, как партийность. Согласно принципу партийности, способы постановки и решения проблем социальных наук определяются классовой позицией исследователя. При этом партийность ведет к истине только в том случае, если исследователь выражает интересы исторически прогрессивной социального класса, то есть класса, которому предстоит властвовать в обществе и за которым, таким образом, будущее; в противном случае исследователь обречен строить ложные теории и давать несостоятельные оценки.

Сторонники принципа партийности, как видно из сказанного, предлагают заменить универсальную гносеологическую ценность – истину – классовыми ценностями. Неизбежным следствием такой позиции является замена науки идеологией. В самом деле, если предполагается, что я стою на позициях самого передового класса, то ошибиться можно разве случайно – товарищи меня поправят, как поправляют заблудшую в ереси овцу, возвращая ее в лоно церкви. В целом коллективный классовый разум истину уже постиг, а именно, ту истину, что данный класс – самый прогрессивный. Представим на секунду, что классовый коллективный разум ошибся и “поставил” не на тот класс. Пути критики теперь закрыты, потому что классовые ценности почитаются выше ценности истины. Ведь истина, согласно принципу партийности, является просто следствием определенной классовой позиции, а не неким классово нейтральным регулятивом, которого в социальном знании, задевающем интересы людей, быть не может.

Если теория признается истинной потому, что она защищает интересы передового класса, а не потому, что она соответствует действительности, всякая попытка поставить под сомнение тезис о его прогрессивности будет рассматриваться приверженцами принципа партийности как переход на позиции другого, реакционного класса. А что может в принципиальном плане сказать реакционер, кроме лжи? Отсюда возможность критики подрубается, что называется, на корню. Классовые ценности неминуемо превращаются в предмет не подлежащей сомнениям веры. Вера быстро окостеневает, теория превращается в учение, учение – в догму. Тексты основателей начинают играть роль “Священного писания”. Теперь истинность и ложность утверждений определяется путем сравнения с буквой и духом высказываний классиков, а не посредством сопоставления с фактами. Эра теории заканчивается, уступая место эре идеологии.

Интересная, на наш взгляд, черта, роднящая идеологию и религию, состоит в том, что та и другая форма ментальности требует кодификации каких-либо текстов, превращения их в не подлежащий сомнению источник авторитетности и истинности. Тем самым идеологическому и религиозному знанию придается интерсубъективное основание, не зависящее от мнений или результатов научных исследований: “Так сказал Учитель!”. Интерсубъективное знание, зафиксированное в “Священном писании”, спасает религию и идеологию от развала, обеспечивая им впечатляющую стабильность. Достигается это дорогой ценой стагнации и усыхания внутренних импульсов к развитию. Подчеркнем, что интерсубъективность отнюдь не равнозначна объективности. Мы все интерсубъективно знаем, что в христианской догматике бог един в трех лицах, и что в марксистской идеологии передовой класс современности – это пролетариат. Однако так ли это на самом деле? Если всерьез ставить этот вопрос, надо быть готовым к любому ответу, в том числе такому, который перечеркнет первоначальные ожидания. Что плохого в бессмертии души или в основанном на социальной справедливости коммунизме? Хотелось бы во все это поверить, да мешает приверженность к научной истине, которую приходится принимать вопреки классовым и личностным ценностям.

Любопытно, что наука, которая на полтысячелетия древнее христианства и которая, стало быть, не менее стабильна, чем оно, существует в условиях отсутствия аналогов “Священного писания”. Интерсубъективных текстов в науке сколько угодно (во всяком случае, больше, чем где бы то ни было еще), однако ни один из них не свят. Вчерашний школьник может указать на ошибку маститому ученому, безвестные подвергают критике всемирные авторитеты и знаменитости... Казалось бы, при таком раскладе наука не должна была так долго и успешно существовать. И не смогла бы, если бы не идея объективной истины, ставшей одной из высших ценностей для части человечества.


Истина как ценность

Очень часто истину противопоставляют ценностям на том основании, что ценности неизбежно субъективны, тогда как истина носит объективный характер[10]. Это совершенно неправильное разделение, хотя верно как то, что ценности непременно субъективны, так и то, что достижима объективная истина. Чтобы разобраться в существе вопроса, мы должны напомнить, что ценности возникают как результат свободного выбора, поскольку субъект всегда имеет возможность принять не ту ценность, а другую, ей противоположную или с ней плохо совместимую. Это, собственно, и означает, что ценности носят субъективный характер, то есть релятивны по отношению к субъекту исторического действия. Тогда с логической точки зрения термин “ценности” является не свойством типа Ценность(добро), Ценность(красота) и вообще Ценность(х), а отношением типа Ценность(х,у), то есть некое х выступает в качестве ценности для какого-то у. Например, добро является ценностью не само по себе, а для христианина, красота – ценность для художника, храбрость – для воина и т.д. Но вряд ли есть основания утверждать, что добро ценно для воина или красота превыше добра для христианина. Ценности не абсолютны, а относительны – вот в чем суть.

Распространенным и чреватым опасными последствиями заблуждением является тенденция упрощать реальную сложность изучаемых отношений и представлять их в виде свойств. Этому есть объяснение: как установила современная логика, исследование отношений теоретически труднее, чем исследование свойств. Кроме того, трудно избавиться от укоренившейся привычки рассматривать некоторые предикаты как свойства[11]. Но существует и опасность противоположного рода. Не прекращаются достойные лучшего применения усилия по релятивизации всего и вся, в том числе попытки подвергнуть сомнению возможность существования объективной истины. Как было нами показано[12], одна из особенностей истины состоит в том, что хотя она постигается в ходе познавательной деятельности субъекта, при успешном познании возможна полная элиминация следов его участия в формулировке истинных результатов. Здесь обратная ситуация: если при разговоре о ценностях неизбежен и закономерен вопрос “О чьих ценностях идет речь?”, то в случае с объективной истиной (в предположении, что она достигнута) задавать нелепые вопросы типа “А для кого 2´2=4?” или “В чьем представлении существует Африка?” не следует.

Иными словами, в данном контексте ценность – это двухместное отношение, включающее указание на субъекта, а объективность – одноместное отношение, или свойство, таких объектов, как истинные высказывания, например. То обстоятельство, что объективность обычно противопоставляется субъективности, не делает эти понятия однородными. Субъективность предполагает наличие того, чтó объявляется субъективным, и ответ на вопрос, для когó это субъективно, для какого субъекта, тогда как объективность требует только указания, чтó именно объективно. Таким образом, объективность – свойство, а субъективность – отношение в том смысле, что первое понятие требует элиминации субъекта, а второе обязательно подразумевает его присутствие. Признание или непризнание чего бы то ни было в качестве ценности – дело субъекта, но объективность не предполагает его наличие. Африка будет существовать и дважды два будет равняться четырем, даже если в мире не останется ни одного разумного существа.

Теперь спросим себя, признаются ли истина и, скажем, добро желанными и необходимыми ценностями всеми субъектами человеческой истории? Ответ очевиден. Ни откуда не вытекает, что доброта и истинность действительно приняты, выбраны субъектом в качестве ценностей. Ф.Ницше отказывался признать ценность добра, так как считал его признаком слабости жизненных сил. А разве мало тех, кто отвергает знание? К сожалению, для слишком многих нет более злейшего врага, чем истина. Вспомним слова поэта:

“Тьмы низких истин нам дороже

  Нас возвышающий обман”.

Можно отвергнуть истину и объективность в качестве высших ценностей, и можно принять их. Если действительно, а не только на словах, выбран второй вариант, неизбежным становится принятие на себя определенных обязательств, подобно тому, как желание творить добро обязывает человека быть гуманистом. В этих условиях истину следует принимать даже тогда, когда она отвратительна и безобразна. “Все люди смертны”, – соглашаемся мы, отдавая предпочтение горькой истине перед сладкой ложью. Но должен ли историк действительно писать

“Добру и злу внимая равнодушно,

  Не ведая ни жалости, ни гнева”?

Да, в том смысле, что выбрав по субъективным основаниям истину, историк хочет достигнуть объективности описания происходивших событий. Ученый жаждет истины – и он очень субъективен в этом своем стремлении, – настолько субъективен и преисполнен страсти к познанию, что ради истины он готов на время забыть о прочих дорогих ему ценностях, которые способны исказить реальное положение дел. Однако далеко не все разделяют эту установку. Поэтому верно, что истина является ценностью для Пимена (в логической форме Ценность(истина, Пимен)), но не верно, например, что истина ценность для Отрепьева (Ценность(истина, Отрепьев)). Короче говоря, выбор между истиной и ложью остается за субъектом и потому эта пара – типичный пример полярных ценностей. Особенность истины только в том, что избравшему ее субъективно ценным представляется отсутствие субъективности.

Во избежание недоразумений отметим, что имеются и другие контексты употребления терминов “ценность”, “истина”, “объективность” и т.д. Все зависит от того, чтó выступает объектом рассуждений. Если, скажем, нас интересуют высказывания и их свойства, то одним из их свойств окажется истина: Истина(снег бел). Здесь истина является предикатом, тогда как в предыдущих рассмотрениях она была объектом рассмотрения. Аналогичным образом дела обстоят и с термином “ценность”: в отношении истины как объекта ценность выступает как предикат, но ничто не мешает изучать ценность в качестве объекта, и тогда в числе свойств этого объекта окажутся такие, например, предикаты, как “субъективность” (Субъективна(ценность)), “историчность” (Исторична(ценность)) и др. Не искушенному в современной логике человеку может показаться, что из высказываний “Истина – это ценность” и “Ценность всегда субъективна” моментально следует, что “Истина всегда субъективна”. Собственно, на этом простом и в действительности ошибочном рассуждении основываются многочисленные попытки противопоставления истины и ценности. Но аристотелевская логика в данном случае бессильна. На самом деле логическая форма первого высказывания имеет вид Ценность(истина). Данное высказывание абсолютизирует ценность истины, что противоречит нашим выводам, однако примем его в качестве посылки. Второе высказывание запишется как Всегда­_субъективна(ценность). Допустим и это. Но из указанных двух посылок ни в коем случае не следует заключение Всегда­_субъективна(истина)[13].


Историческая истина

Признание за истиной свойства объективности не влечет автоматически ответ на вопрос о достижимости истины в исторических исследованиях. Влиятельное в историографии XX столетия течение презентизма провозгласило неустранимость личной оценки исследователем событий истории человечества. Исторический факт предполагает присутствие того, кто этот факт установил, причем если историки одного поколения еще в состоянии договориться об общем понимании некоторых фактов, то последующие поколения могут не только с ними не согласиться, но и отрицать само наличие этих фактов. Поэтому каждое поколение исследователей вынуждено переписывать историю заново с позиций современности. В уме историка прошлое неизбежно превращается в продукт настоящего[14]. Презентизм легко критиковать, поскольку он утверждает, что все исторические факты субъективны. Но даже далекие от презентизма исследователи с готовностью допускают в качестве специфической особенности исторического познания неизбежность переоценки, по крайней мере, некоторых исторических фактов.

Так, согласно фон Вригту, “пересмотр отдаленного прошлого в свете более недавних событий в высшей степени характерен для научного исследования, именуемого историографией”. Данным обстоятельством фон Вригт объясняет невозможность полного и окончательного описания исторического прошлого. Дело, поясняет он, не только в тривиальном явлении открытия новых фактов о прошлом. “Нетривиальное основание заключается в том, что в процессе понимания и объяснения более недавних событий историк приписывает (выделено мною – А.А.) прошлым событиям такую роль и значение, которыми они не обладали до появления этих новых событий. А поскольку полностью будущее нам неизвестно, мы не можем сейчас знать все характеристики настоящего и прошлого.” Более того, “можно было бы сказать, что полное понимание исторического прошлого предполагает, что будущего нет, что история окончена”. Но не будет ли все новая и новая переоценка прошлого историком субъективной? Нет, отвечает фон Вригт (хотя он и признает неизбежность присутствия элемента субъективности): “Например, утверждение, что более раннее событие сделало возможным позднее событие, может быть, и нельзя окончательно верифицировать или опровергнуть. Но это утверждение основано на фактах, а не на том, что думает историк об этих фактах”[15].

Я не вижу в этих рассуждениях фон Вригта обоснования характерных особенностей историографии. В самом деле, разве физики не переоценивают время от времени открытые ими законы, уточняя эти законы или даже отбрасывая их вовсе? Можно возразить в этой связи, что изменяются не объективные законы, а способы их описания, отменяются неверные или неточные формулировки, тогда как в случае с историографией изменяется сама историческая реальность. Я не могу сказать, видел ли фон Вригт, что принятие его объяснения ведет к выводу об изменчивости прошлого, причем не в смысле указания на своеобразный рост прошлого за счет бывшего настоящего и будущего. С таким смыслом согласится любой сторонник динамической концепции времени, признающий объективность становления или течения времени, то есть объективность перехода настоящего и будущего в прошлое с течением времени.

Вывод, следующий из рассуждений фон Вригта, гораздо более радикальный: прошлое растет, увеличивается в объеме не просто за счет добавления новых фактов, прежде имевших статус настоящих или будущих, а, кроме того, посредством изменения уже находившихся в прошлом фактов как таковых. Например, ни один из живущих сегодня молодых людей не является прадедом кого бы то ни было. Однако с течением времени положение дел может измениться, и некто может стать, уже будучи в прошлом, возможно, уже не числясь среди живущих, прадедом какой-либо знаменитости. Получается, что он обретает новый предикат, отсутствовавший у него до этого. Запишем сказанное на языке логики предикатов. Пусть истинно, что b умер, и что b не является ничьим прадедом: Умер(b) & (для любого)хØПрадед(b, х). По прошествии времени может оказаться, что Умер(b) & (существует)хПрадед(b, х). Получается, что предикат "Прадед" был обретен индивидом b несмотря на то, что актуально он уже не существует. Как раз это обстоятельство и позволяет "переоценить" значение b в пределах только объективных фактов. Получается, стало быть, что прошлое изменяется: утверждение, ранее бывшее истинным высказыванием о прошлом, может с течением времени стать ложным.

Полученные выводы неверны, и, следовательно, рассуждения фон Вригта также ошибочны. Ошибка заключается в том, что такие характеристики времени, как прошлое, настоящее и будущее либо должны определяться однозначно, либо не использоваться вообще. Настоящий момент, в который пишутся эти строки, один-единственный. Других "настоящих" просто нет. А посему и прошлое, и будущее (которые однозначно определяются моментом настоящего) также единственны. Когда историк переоценивает исторические факты и выводы, сделанные его предшественником, он имеет дело с другим настоящим, и, следовательно, с другим прошлым и будущим. У этих историков нет единого прошлого, относительно которого они могли бы обменяться мнениями. Поэтому разные поколения историков имеют дело с разным прошлым. Если есть историк И1 и живший после него историк И2, то необходимо учесть, что имеется прошлое П1, прошлое П2 и П1¹П2. Между тем в рассуждениях фон Вригта фигурирует единое прошлое, прошлое как таковое. Но введение двух разных прошлых ведет к признанию наличия двух разных настоящих. Но из этих "настоящих" как минимум одно не настоящее, поскольку настоящее, если признается его объективное существование, может быть только одно (все остальное будет не настоящим, то есть прошлым или будущим, или вообще безвременным). Выход состоит в том, чтобы переформулировать наши высказывания таким образом, чтобы они утратили темпоральный характер (в науке чаще всего именно так и поступают): Умер(b,t) & (для любого)хØПрадед(b,х,t), Умер(b,t) & (существует)хПрадед(b,х,t'), где t и t' - моменты времени, причем t¹t', так как в противном случае возникает логическое противоречие. Так что же в таком случае подверглось переоценке - первое высказывание или второе? Ясно, что никакого изменения прошлого не произошло: оба высказывания могут быть истинными, относясь к разным временам.

Динамический взгляд на время позволяет указать на более тонкое разрешение обсуждаемой ситуации. Из двух историков, принадлежащих к разным поколениям, разделенным толщей времени, только один может существовать в объективном настоящем. Конечно, это последний по времени существования историк, но никак не первый, который уже в объективном прошлом и актуально не существует. Тогда может случиться так, что Умер(b,t) & "хØПрадед(b,х,t) истинно, но истинно также Умер(b) & $хПрадед(b, х), если последнее относится к настоящему (момент t тогда - это момент прошлого). Действительно, то, что происходит у нас на глазах, в объективном настоящем, не требует непременного указания на момент времени. Можно, впрочем, и первое высказывание избавить от указания на конкретный момент, сказав: Было, что Умер(b) & "хØПрадед(b, х). Разумеется, правомерно также добавление: А сейчас верно, что Умер(b) & $хПрадед(b, х). Того самого х, существование которого утверждается во втором высказывании, действительно не было (по условию рассматриваемого примера) в прошлом, поэтому квантификация в первом и во втором высказывании должна вестись по разным областям (точнее, первая область есть собственная часть второй). Графически это можно представить следующим образом.

На рисунке нижний отрезок изображает единственный настоящий метамомент, а два верхних отрезка представляют исчезнувшие и потому не подлинные метамоменты[16]. Историки, настоящее которых ограничено первыми двумя отрезками, находятся в абсолютном прошлом. Состоявшиеся затем события во всей их конкретности им не могли быть известны в принципе. Скажем, Н.М.Карамзин не только не мог оценить значение личности В.И.Ульянова, но и не имел возможности констатировать сам факт существования этого исторического индивида. Умерший в 1879 г. С.М.Соловьев в принципе мог знать о его существовании, но разве подлежал исторической оценке ничем не примечательный мальчик? Другое дело современный историк – для него ранние годы жизни В.И.Ульянова уже могут представлять интерес, учитывая роль данной личности в исторических событиях.

Что же субъективного в позициях этих трех историков, что они как историки “приписывают”, говоря словами фон Вригта, историческим событиям, и какой факт подвергся переоценке? Начнем с последней части вопроса. Очевидно, речь должна идти о факте появления в 1870 г. В.И.Ульянова. Очевидно также, что для первого историка не существовало данного факта, так что отсутствовал, причем объективно, предмет переоценки. Н.М.Карамзин неустранимым образом привнес бы себя в историческое исследование, если бы попытался описывать события объективно несуществующего в метамомент его жизни 1870 года. Но он не делал этого! С.М.Соловьев в принципе мог зафиксировать рассматриваемый факт, но не в качестве историка, поскольку никакого объективного значения этот факт в метамомент 1879 года не имел. Вот если бы нашелся историк, описавший данный факт в работе, созданной в семидесятых годах позапрошлого столетия, то такой историк был бы субъективистом, так как никаких объективных оснований для упоминания данного факта у него не было бы. В этом смысле он действительно переоценил бы факт. Перейдем к позиции историка-современника, занимающегося соответствующим периодом истории России. Должен ли он упрекнуть своих коллег, живших в последней трети XIX столетия в том, что они недооценили значение личности В.И.Ульянова? Поступивший так историк был бы субъективистом и презентистом. Чтобы более четко обрисовать ситуацию, представим себе, что наш современник оказался в России 1879 года, подробно исследовал детство В.И.Ульянова, а затем завещал обнародовать свою работу в 2002 году. Статический взгляд на время предполагает, что наполняющие его события остаются неизменными, так что прошлое и будущее существуют в том же смысле, что и настоящее. Однако динамическая концепция времени настаивает на нефиксированности будущего. Поэтому могло случиться так, что рассматриваемый исторический индивид не сыграл никакой значительной роли в происшедших событиях (мальчик мог умереть от болезни, например). Чего стоили бы тогда исследования нашего историка? Во всяком случае, у него не было бы объективных оснований описывать именно данного индивида – он его бы переоценил.

Получается, что Н.М.Карамзин и С.М.Соловьев были совершенно правы в том, что игнорировали взятого нами в качестве примера исторического индивида. Даже попавший в их время наш современник не смог бы поступить лучше в плане объективной оценки связанных с этой личностью событий. Что же подверглось переоценке, какие факты были пересмотрены? Рассматривая события прошлого с позиций дня сегодняшнего, не следует полагать, что тем самым поставлены под сомнение выводы и оценки историков прошлого. Следует поставить себя на их место и затем спросить, были ли у них объективные возможности дать те оценки, которые даются нами теперь. Как показывает проанализированный пример, объективные оценки исторических событий неразрывным образом связаны с конкретным метамоментом, в который эти оценки даются. Нет никакого единого прошлого, общего для историков всех поколений, отличающихся друг от друга оценками одних и тех же событий. Решение проблемы не в том, чтобы констатировать, что историк А оценивает событие С иначе, чем живший в другое время историк В, и потому история – субъективная наука, а в учете расслоенности прошлого на несовпадающие между собой метамоменты. Историки разных поколений имеют дело с различной исторической реальностью, и потому необходимо оценивать их оценки, мысленно поместив себя в соответствующую реальность. Спор правомерен лишь в том случае, если его предмет обеими сторонами помещен в одну и ту же историческую действительность, например, действительность России последней трети XIX века. Если мы хотим полемизировать с Карамзиным и Соловьевым, мы должны (помня о нефиксированности будущего) при правильном подходе как бы забыть об истории следующего века.

Итак, объективная переоценка прошлого, как данного в конкретном метамоменте прошлого, в строгом смысле невозможна, поскольку прошлое неизменно в следующем аспекте: прошлые истины не могут стать ложью, прошлая ложь никогда не станет истиной. Изменение прошлого возможно только в отношении утраты определенности истинностных характеристик, но это особая тема[17]. Таким образом, история в принципе такая же объективная наука, как и все прочие. В этой связи напомним, что такие дисциплины, как геология, география, эволюционная биология являются историческими, а в их объективности вряд ли кто из ученых всерьез сомневается. Скажут, что гражданская история в действительности представляет печальное исключение, но дело тут не в эпистемологической специфике знаний об истории человеческого общества, а в ангажированности историков как представителей вполне определенных социальных групп. Давно известно, что опровергались бы и геометрические аксиомы, если бы они задевали интересы людей. Эволюционную теорию происхождения человека критикуют не за недостаточную объективность, а потому, что она кое-кому не нравится. Хотя избавиться от субъективизма в гражданской истории труднее, чем где бы то ни было еще, это вполне возможно и многочисленные объективно написанные исторические работы тому подтверждение.

Есть лишь одно замеченное нами эпистемологическое затруднение, присущее именно гражданской истории. Как уже указывалось выше, историки разных поколений имеют дело с различной исторической реальностью. Так же обстояло бы дело с геологами, если бы некоторые из них жили в предыдущие геологические эпохи. Но чего нет, того нет – геологи и отчасти биологи имеют единый метамомент, единое прошлое, воплощенное в шкале геологического времени. Им нет нужды ставить себя на место ученого, жившего в эпоху динозавров. Гражданский историк должен считаться с тем фактом, что его предшественники существовали в другие исторические периоды и описывали иную, исчезнувшую к настоящему моменту, действительность. Отсюда неизбежность различий в описаниях и несовпадение оценок. В этих обстоятельствах истинностные характеристики исторического знания традиционно ставят в зависимость от субъекта (личности, партии или класса – все равно), тогда как они должны быть отнесены к соответствующему метамоменту как объективному основанию исторического познания.

Таким образом (вспоминая вопросы, поставленные в конце раздела о тенденциозности), исторических истин столько, сколько существует исторических реальностей – метамоментов, признаваемых за подлинное настоящее той или иной группой историков, выступающих в данном случае в роли свидетелей современных им событий и помнящих о своем прошлом, которое уже не будут помнить историки будущего не по субъективным основаниям, а по объективным причинам. Как было показано, один и тот же исторический индивид не существует в одной реальности, существует, но не представляет интереса в другой, существует и значителен в третьей. И все это вполне объективно, независимо от желаний и интересов самих историков. Историческая истина релятивизована по отношению к метамоментам, а не к субъектам познания. Но в рамках каждого метамомента истина одна. Не может индивид в определенном метамоменте и существовать, и не существовать, быть ничтожным и быть величественным в одном и том же отношении и т.д. Сказанное относится исключительно к историческим фактам, которые могут быть различными как по составу, так и по характеристикам в разных метамоментах. Что же касается теорий исторического процесса, претендующих на охват всей реальности, то есть всех метамоментов, то либо все они ложны, либо в лучшем случае верна какая-либо одна из несовместимых теорий. Так, марксизм и поппернианство – противоречащие друг другу теории исторического процесса, и потому, по крайней мере, одна из них ложна.

Резюмируя сказанное, приходим к следующим выводам об истинах гражданской истории. Элиминация субъекта и достижение объективности истин такого рода возможно при условии отнесения высказываний историка к конкретному метамоменту, а не к ценностям. Эти истины тенденциозны, как и все другие, но не партийны. Они находятся за границами всех ценностей, кроме истины как таковой. В частности, они не учат добру и они не обязательно красивы, скорее, наоборот – это чаще всего горькие истины.


* Статья подготовлена при поддержке РГНФ, проект № 01-03-00300а.

[1] См. работы: Риккерт Г. Границы естественно-научного образования понятий. Логическое введение в исторические науки. Спб., 1903; Риккерт Г. Философия истории. Спб., 1908; Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. Спб., 1911.

[2] Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре, с.54.

[3] Там же, с.140.

[4] Там же, с.131.

[5] Г.Риккерт. Науки о природе и науки о культуре //Культурология. XX век. Антология. М., 1995, с.84-85.

[6] Виндельбанд В. О свободе воли //Виндельбанд В. Избранное: Дух и история. М., 1995.

[7] Сходным образом Г.А.Антипов определяет ценности как конечные основания человеческого выбора. См.: Антипов Г.А. Гносеологические и социокультурные основания исторического знания. Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора философских наук. М., 1995. С. 12, 31.

[8] В литературе этот феномен получил название “парадокса альтернативных онтологий”. См., например, Чудинов Э.М. Природа научной истины. М., 1977.

[9] Поппер К. Открытое общество и его враги. Т.II. М., 1992. С.300-301.

[10] См., напр., Микешина Л.А. Ценностные предпосылки в структуре научного знания. М., 1990.

[11] Подробнее см. Анисов А.М. О бессубъектности научного знания //Онтологическая проблема и современное методологическое сознание. М., 1990.

[12] Там же.

[13] Сомневающимся рекомендуем подумать над таким примером: Наполеон был храбрым (Храбрый(Наполеон)), Храбрость – это абстрактное свойство (Абстрактное_свойство (храбрость)); значит, Наполеон – это абстрактное свойство (Абстрактное_свойство (Наполеон)).

[14] Гуревич А.Я. Что такое исторический факт? //Источниковедение. Теоретические и методические проблемы. М., 1969.

[15] Вригт Г.Х. фон. Логико-философские исследования. М., 1986. С.184.

[16] О понятии метамомента см.: Анисов А.М. Феномен времени // «Credo», 2000, № 6.

[17] Критический анализ взглядов фон Вригта с изменениями и дополнениями воспроизводится по работе: Анисов А.М. Проблема познания прошлого //Философия науки. Вып.1. М.,1995. Там же можно найти обсуждение проблемы

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку