CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная arrow Подшивка arrow 2004 arrow Теоретический журнал "Credo" arrow Эпистемологическиий статус метафоры: экспозиция проблемы,Е.А.Гогоненкова
Эпистемологическиий статус метафоры: экспозиция проблемы,Е.А.Гогоненкова

Е.А.Гогоненкова,

аспирант МГТУ им. Н.Э. Баумана

Эпистемологическиий статус метафоры: экспозиция проблемы

Метафора как лингвистический инструмент переноса известного на неизвестное, освоения сферы нового в терминах знакомого присуща всем без исключения естественным языкам и неизменно присутствует в семиотическом пространстве любой культуры. Метафорическое описание мира выступает специфическим средством реализации человеком познавательного отношения человека к миру, понимания им границ своего бытия и преобразования мира действительности в мир культуры, упорядоченный, организованный и интерпретированный для нужд практической деятельности. Языковая метафора фиксирует напряженность творческих усилий сознания, направленного на неограниченное постижение человеком объемлющего его мира, и горизонты этого постижения.

Не случайно поэтому феномен метафоры, метафорические структуры в языке и речи, метафорическое мышление – традиционный предмет исследования целого ряда гуманитарных дисциплин, включая философию. Начавшийся еще с середины XIX в. бум теоретического интереса к проблеме функционирования языка и культуры, а отсюда и к проблеме дескрипции метафорических образований в различных типах дискурса и разных сферах культуры, сегодня охватывает все новые и новые области знания, включая когнитивистику, психолингвистику, семиотику, теорию искусственного интеллекта. Количество работ в рамках лингвофилософских и культурологических штудий неуклонно растет. Можно, по-видимому, говорить о становлении специальной междисциплинарной науки метафорологии, которая позволит изучить природу метафоры в единстве всех ее аспектов – лингвистического, когнитивного, логико-семантического, семиотического, психологического, стилистического и т.д.

Эпистемологический статус метафоры становится сегодня предметом особого рассмотрения в философии науки – особенно в контексте смены стандартов рациональности, перехода к постнеклассической эпистемологической стратегии, характеризующейся существенным расширением предметного поля гносеологических исследований, анализом целостного познавательного отношения, соотнесенностью знания не только со средствами познания, но и с ценностно-целевыми структурами деятельности. Как отмечает В. Порус, “в проблемное поле гносеологии должны войти проблемы культурной детерминации объектов познания, проблемы трансляции знаний и коммуникации между субъектами познания, многосложные взаимозависимости между деятельностью людей и ее культурно-историческим контекстом” [1]. Именно с этих позиций должны быть переосмыслены место, роль и функции метафоры в науке.

Представляется интересным краткий экскурс в историю теоретического изучения метафоры для анализа концепций и подходов, методологических регулятивов и схем интерпретации, представленных современными исследователями обозначенной проблемы.

Основы научного изучения метафоры были заложены еще Аристотелем (“Поэтика”, “Риторика”, “Топика”), который рассматривал метафору как способ переноса имени. Аристотель дал классическое определение метафоры и выделил 4 типа, характерных для метафорического переноса (с рода на вид, с вида на род, с вида на вид и перенос по принципу пропорциональной аналогии). Умберто Эко считает заслугой Аристотеля выделение им когнитивной, эвристической функции метафоры, что выводит ее за рамки чистого сравнения. От Аристотеля идет традиция сравнительного или субституционального подхода к анализу метафоры. Сравнительные теории, исследующие процедуры переноса или сравнения в относительно замкнутых смысловых полях, правила метафорического замещения, нормы понимания метафоры, в основном разрабатываются в рамках традиционной поэтики.

В отношении применимости метафор к сфере научного познания исторически сложился ограничительно-критический подход, истоки которого были заложены новоевропейским рационализмом и эмпиризмом, на фоне и в недрах которого сформировалась парадигма научной рациональности. Крайне негативное отношение к метафоре как неадекватной и необязательной форме выражения истины, равно как и представление о языке как о чистом “зеркале мира”, фиксирующем его в статичных, абсолютных понятиях, выражающих содержание восприятия, ведет свою генеалогию от представителей английского эмпиризма. Так, Гоббс в “Левиафане” подчеркивал, что правильного и точного научного языка не может быть без осознания многозначности слов, а исходными основаниями знания могут выступать лишь дефиниции (в отличие от интуиций Декарта), точные определения слов, фиксирующие их должное значение и подчиненные задаче ясного выражения некоего предметного содержания. Дж. Локк в программном сочинении “Опыт о человеческом разумении” также вынес приговор метафоре как неудобному и малоэффективному способу выражения мыслей, который лишь вводит в заблуждение и внушает ложные идеи. Иносказание, двусмысленность отождествляются им с обманом, фикцией. В сущности, в том же заключается и смысл бэконовского изгнания идолов из храма науки.

Декарт также обосновывал необходимость “отделять ясные и отчетливые понятия от понятий темных и смутных” для достижения истинного знания. Все смутные идеи суть продукты моей субъективности, а потому ложны; напротив, все ясные выражают не мое состояние, а нечто большее, чем я сам, а потому могут быть взяты "в объективном смысле". Гарантом объективного, аподиктически достоверного, самоочевидного знания может являться только Бог, вложивший в душу “естественный свет разума” в виде ясных идей. Таким образом, только ясные и отчетливые суждения обладают статусом объективности и истинности, причем ясность трактуется Декартом как однозначность, достоверность - как рационально-эмпирическая обоснованность.

Кант (“Критика чистого разума”), проводил различие между схематизмом рассудка и символизмом разума и относил метафоры к области практического разума, резко сужая сферу применимости метафор и аналогий в познании.

Подобная установка классической философии науки была связана со становлением научной методологии, необходимостью выработки демаркационных критериев науки, определения ее специфики и отличия от других форм мышления и деятельности. Сформулированный идеальный образ науки требует чистого мышления в понятиях, экспликации знания в общезначимых, объективных, надличностных и одназначных логико-вербальных формах. Отсюда стремление очистить структуры знания от сопряженности с языком, от полисемичности, присущей естественному языку. В такой модели науки метафора как носитель полисемантизма, как гносеологический девиант должна быть элиминирована из научного дискурса.

Эта линия изъятия метафоры из языка науки в начале ХХ века была продолжена аналитической философией, прежде всего логическим эмпиризмом и атомизмом, трансцендентальные предпосылки которого восходят к метафизическим принципам Лейбница. Потребность согласования логических истин разума (vérités de raison) и опытных истин факта (vérités de fait) и выведения научных положений из данных наблюдения привели его к идее о необходимости универсального научного языка как рационального исчисления. Этим путем и пошли представители Венского кружка, Карнап например, пытаясь создать интерсубъективно верифицируемый “вещный язык” физикализма. Как отмечает в этой связи К.-О. Апель, “логический эмпиризм располагал теоретическим базисом для обещанного им “преодоления метафизики логическим анализом языка” ровно в той мере, в какой он тайно придерживался метафизики неолейбницианства” [2].

Б. Рассел (“Principia Mathematica”) [3] также предпринял попытку построения идеального языка “единой науки”, в котором все предложения сводятся к отображению атомарных положений вещей во внешнем мире посредством логики истинностных функций. То есть в центр логического анализа помещаются пропозициональные функции, что позволяет преодолеть неадекватность внешней языковой формы обозначающих выражений их реальному статусу в языке. Рассел применил собственный вариант “бритвы Оккама”, выдвинув требование перевода любого предложения в строгую логическую форму: “имея дело с любым предметным содержанием, следует выяснить, какие сущности оно содержит несомненно, и все выражать в терминах этих сущностей”. Под этими сущностями им понимались такие, которые не могли быть определены в терминах чего-либо еще. Поскольку метафоры понимаются как высказывания, значение которых нельзя установить буквально, которые допускают слишком много толкований, не согласуются с такими методологическими ценностями, как точность, эксплицитность, определенность, то они должны быть элиминированы из языка, претендующего на строгость описания. В расселовской теории дескрипций на метафору налагаются не только логические, но и онтологические запреты. Как отмечает Ф. Анкерсмит, философия языка начинается с исследования поведения логических постоянных, имен собственных и значений слов и предложений и ставит целью обнаружение трансцендентальных условий истины и значения [4].

А. Айер, автор классического неопозитивистского трактата “Язык, истина и логика” (1936) [5], высказывает мысль о неустранимой нечеткости любого языка, претендующего на нечто большее, нежели фиксация и описание фактов. Предложения метафизики и теологии, равно как и метафоры, в силу их неверифицируемости и нередуцируемости к пропозициональным функциям исключаются из предмета анализа, поскольку область осмысленного исчерпывается возможным и эмпирически верифицируемым. Условием понимания смысла выступает понимание одной лишь логической формы языка, точного содержания языковых выражений. То, что возможно и эмпирически верифицируемо, устанавливается научным образом, но не метафизически. Отсюда следует, что объяснение значения сводимо к его перефразированию посредством соответствующего контекстуального (денотативного или экстенсионального) определения, позволяющего верифицировать его в терминах чувственного опыта (sense-data). Таким образом, класс значимых высказываний образуют лишь тавтологии и эмпирические гипотезы, причем, в соответствии с его схемой, высказывания могут содержать только утверждения, выраженные “строго осмысленными” предложениями.

Реабилитация метафоры в рамках аналитической философии связана работами позднего Витгенштейна, особенно с выходом его “Философских исследований”, где он обращается к исследованию не искусственного, формализованного, а естественного языка и развивает теорию множественных языковых игр. По мнению Витгенштейна, философия должна сосредоточиться на описании действительного употребления исследуемых выражений. Основная максима Витгенштейновской критики языка - вернуть слова от их метафизического употребления вновь к их первоначальному обыденному употреблению [6, №116]. Философия для Витгенштейна “есть битва против зачаровывания нашего разума средствами языка”, а язык он понимает как комплекс языковых игр, которые выступают как составные части “жизненных форм”, переплетенные с различными видами деятельности, или “практик”. Если для раннего Витгенштейна философия языка выступала как трансцендентальная семантика логически прозрачного языка, исключающего любое метафорическое словоупотребление, то поздний отказывается от логически ориентированной модели языка и оспаривает представления логических эмпиристов о том, “будто существует нечто подобное окончательному анализу наших языковых форм, следовательно, единственная полностью разобранная на элементы (zerlegte) форма выражения” [6, №91]. Пересматривая свои идеи о логически совершенном, идеальном языке, изложенные в “Логико-философском трактате”, Витгенштейн выражает глубокое сомнение в возможности точного, строгого и однозначного описания: “… кристальная чистота логики оказывается для нас недостижимой, она остается всего лишь требованием” [6, №107]. Анализ языка для Витгенштейна призван выявить множественность контекстов придания значений одним и тем же выражениям, акцентировать эпистемическую значимость возможных различий в понимании языковых высказываний, значение которых он определяет как функцию от способов употребления их в разнообразных языковых играх. А языковые игры свидетельствуют о достаточно сложных отношениях между субъектом, содержанием высказывания и его адресатом, пребывающих в непрерывном становлении. Таким образом, язык становится не логическим исчислением, но социальной практикой, обусловленной функциональным единством языкового употребления, жизненной формы и ситуационного мира. Таким образом, фокус философского интереса смещается к языку естественному, вписанному в контекст действия. А это предполагает исследование возможностей неявного выражения смысла, анализа значения высказывания в контексте ситуации “здесь и теперь” и возможности понимания как особой герменевтической функции. Хотя Витгенштейн не обращается к анализу собственно метафоры как особой языковой структуры и инструмента, его работы позднего периода имели важнейшее методологическое значение для трактовки метафоры всей последующей аналитической философией из перспективы включенности познающего субъекта в контекст практик жизненного мира и его “ситуированности” в мире.

Поворот аналитики к анализу обыденного языка, обычного словоупотребления задает прагматический горизонт в понимании метафоры, например в рамках теории речевых актов. Дж. Серль в работе “Выражение и значение” (1979) [7] определил свою задачу как решение проблемы функционирования метафорических высказываний в естественном языке. Базируясь на теории речевых актов Остина и придерживаясь прагматистского (в духе Морриса) подхода к анализу языка, Серль предлагает различать значение говорящего (SUM) и значение предложения (LSM). Это различение может служить ключом к пониманию метафоры, т.к. “она делает возможным говорить одно, имея в виду нечто другое”. Для Серля “метафорическое значение – это всегда значение высказывания говорящего” [7, с. 308]. Главное для создания теории метафоры, по Серлю, - это формулировка тех принципов, которые соотносят буквальное значение предложения и метафорическое значение высказывания. Серль выделяет следующие свойства буквальной предикации: 1) совпадение буквального значения и значения высказывания (SUM =LSM); 2) буквальное значение предложения задает набор условий истинности только относительно набора фоновых предложений, которые не входят в семантическое содержание предложения, и 3) буквальное высказывание базируется на понятии сходства. Для метафорической предикации характерен разрыв между SUM и LSM. Буквальное значение относится к области значения, в то время как значение говорящего - к области употребления языкового выражения.

Проблема метафорической интерпретации, по Серлю, это не только определение условий истинности высказывания или выявление семантической аномалии, но и включение в процесс понимания всего контекста употребления высказывания, учет ситуации коммуникации, когда от слушающего требуются усилия по достижению общности понимания. В этом смысле механизм функционирования метафоры сопоставим с принципами функционирования иронии, гиперболы и косвенных речевых актов в процессе языковой практики.

Другой представитель прагматистского подхода в трактовке метафоры в аналитике Д. Дэвидсон предпринял попытку построения теории истины для естественных языков, призванной связать истинность предложения с обстоятельствами его произнесения, лингвистическое значение - с установками и действиями людей, описываемыми в нелингвистических терминах. Дэвидсон рассматривает метафору в свете теории значения и теории истинности, правда, он отмечает, что “ни одна теория метафорического значения или метафорической истины не в состоянии объяснить, как функционирует метафора”. Основной тезис, который он выдвигает в работе “Что означают метафоры” [8], состоит в том, что они “означают только то (или не более того), что означают входящие в них слова, взятые в своем буквальном значении”. С этих позиций решается и проблема истинности/ложности метафорических выражений: они могут быть истинными либо ложными в зависимости от истинности либо ложности входящего в предложение буквального высказывания. Конечно, при таком понимании проблемы большинство метафор, в отличие от сравнений, являются ложными высказываниями. Разница между ложью и метафорой, по Дэвидсону, состоит прежде всего в способе употребления высказывания, связанном с намерениями и целями говорящего. Такая трактовка метафоры идет вразрез с многочисленными теориями семантического сдвига, семантически аномальной предикации, интеракции и классическими теориями сходства или сравнения. Полемизируя с М. Блэком и другими представителями интеракционистской теории, Дэвидсон отрицает также наличие в метафоре особого когнитивного содержания, зависящего от ее метафорического значения. По его мнению, эффект от воздействия метафоры зависит только от сферы употребления: “Что действительно отличает метафору – так это не значение, а употребление, и в этом метафора подобна речевым действиям: утверждению, намеку, лжи, обещанию, выражению недовольства и т.д.” [8, с. 187]. Метафора, делая некоторое буквальное утверждение, заставляет увидеть один объект как бы в свете другого, но это ее свойство не выделяет ее среди других языковых средств, а позволяет рассматривать лишь как один из видов речевого общения. Таким образом, развивая асемантический подход к анализу метафоры, Дэвидсон вводит в ее рассмотрение коммуникативное измерение, правда, в рамках формальной прагматики, которая в целом не позволяет реконструировать условия возможного взаимопонимания, которое является целью любой коммуникации.

В полемике с Дэвидсоном Н. Гудмен отстаивает идею особой метафорической истинности (“Метафора – работа по совместительству”, 1978) [9] и отмечает, что “метафорическая истинность не всегда является ложью при буквальном прочтении предложения” [9, с.198]. Гудмен также не считает экстралингвистические функции метафоры специфическими для нее, и потому “метафора не может быть определена в терминах этих функций”. Особенность метафоры, с его точки зрения, состоит в том, что она осуществляет новую классификацию объектов. Так, слово с нулевым экстенсионалом в буквальном смысле (например, единорог) может метафорически обозначать некоторый подкласс пустых имен, не существующий в реальном мире. Таким образом, результат и цель метафорического использования слова есть “очерчивание новых границ значения, которые пересекают привычные, либо выделение новых значимых подклассов или родов предметов, для обозначения которых мы не располагаем простыми и привычными дескрипциями” [9, с.196].

Э. Ортони, сторонник сравнительной теории метафоры (“Роль сходства в уподоблении и метафоре”, 1979) [10], также отвергает предложенную Дэвидсоном редукционистскую программу анализа, позволяющую свести метафору к буквальному значению, поскольку “те проблемы, которые ставит существование метафор, ставятся точно так же и существованием уподоблений; тем самым для решения этих проблем сведение метафор к уподоблениям не дает ровно ничего” [10, с. 222]. Свою задачу Ортони определил как выделение общего понятия “небуквального”, которое присуще как уподоблениям, так и метафорам, для прояснения механизма их понимания. Общее свойство небуквальных сравнений, к которым принадлежат уподобления и метафоры, - их асимметричность, проистекающая из того, что тема (topic) и оболочка (vehicle) имеют непересекающиеся множества характерных предикатов. Понимание буквальных и небуквальных выражений, с точки зрения Ортони, принципиально не различается, т.к. в основе его лежит один и тот же процесс применения характерных предикатов оболочки к теме. Поиск соответствия и выбор предиката (путем отбрасывания неприменимых предикатов оболочки) и определяет результирующую интерпретацию. Однако для понимания метафор, как отмечает Ортони, требуется дополнительный механизм соотнесения значения высказывания со значением говорящего, и в этом он согласен с Серлем. Еще одна идея Ортони – разграничение метафор “выдвижения предиката” и “введения предиката”. В метафорах первого типа (они часто содержат родовые понятия) извлекаемая информация распознается как истинная, т.е. слушатель уже знает, что данные предикаты применимы к теме и не вносят ничего нового в ее понимание; в процессе понимания они лишь выделяются, подчеркиваются. В метафорах второго типа предикаты вообще не являются предикатами темы, а вводятся в качестве новых, дают новые, более богатые репрезентации, включая перцептивные и эмотивные компоненты. Ортони полагает, что именно этого типа метафоры служат одним из краеугольных камней прозрения: “связная, холистическая интерпретация позволяет нам видеть вещи с разных сторон, а – как часто указывалось – способность видеть вещи с разных сторон является необходимой предпосылкой научного открытия” [10, с.234].

Дж. Миллер, также приверженец традиционной концепции сходства, предлагает решение проблемы истинностного значения метафоры путем соотнесения ее с общим пониманием текста и контекста [11]. А для этого, как он полагает, установления отношения верифицируемости между выражаемым в предложении концептом (под которым понимается комбинация образа/модели текстового фрагмента) и общими знаниями о мире явно недостаточно, поскольку неверифицируемые предложения также могут быть доступны для понимания. Это возможно в том случае, если осознаны основания автора к их употреблению. Поскольку в процессе понимания читатель исходит из презумпции истинности авторского концепта, а буквальная интерпретация метафоры почти всегда ложна в реальном мире и порождает напряжение, Миллер предлагает разграничивать истину-в-мире и истину-в-модели, т.е., недопустимо смешивать текстовой концепт и концепт реальности. Метафора, как полагает Миллер, характерна тем, что ставит апперцептивную проблему, т.е. проблему соотнесения вновь поступающей информации с уже построенной понятийной системой. С этой точки зрения в структуре метафоры (и уподобления) можно выделить: а) референт, задающий текущую тему, б) релят – концепт в структуре известного знания, с которым соотносится референт, и в) отношения сходства между ними, порождающие новую информацию. Напряжение, возникающее в силу нерелевантности текстового концепта концепту реальности, с которым соотносится референт, снимается поиском сходства между ними по возможно большему числу оснований. Метафорическая информация добавляется к концепту реальности таким образом, “чтобы ее истинность как можно меньше противоречила нашему представлению о реальном мире” [11, с.247]. Синтез концепта автора происходит на основе уподобления, поиск же оснований уподобления “направляется теми сходствами и аналогиями между миром текста и миром реальности, которые читатель способен обнаружить” [11, с. 248]. Миллер детально исследует вопрос о соотношении утверждений сравнения, аналогии, уподобления и метафор. Важный, особенно в контексте традиционной сравнительной теории, вывод Миллера состоит в том, метафора не выражает сходства, а лишь обращает на него наше внимание. Дело в том, что утверждение сравнения и метафора имеют, как он полагает, разные условия истинности и потому предложение сравнения не может рассматриваться как значение метафоры. По Миллеру, в понимании метафоры имеют место 3 этапа: распознавание, реконструкция и интерпретация. В задачу интерпретации входит поиск походящих классов референтов и релятов. Направление уподобления задает в этом поиске контекст, а реконструированное сравнение позволяет построить такой образ текста, в котором метафора должна быть истинна. Располагая реконструированным сравнением, читатель должен выявить, что именно сходство добавляет к более крупному концепту текста, в котором оно указано. Реконструкция и интерпретация – процессы взаимодействующие, при этом, как отмечает Миллер, интерпретация референта не может быть независима от интерпретации релята. В этом пункте концепция Миллера смыкается с интеракционистскими взглядами А. Ричардса.

Интеракционистская программа, разработанная М. Блэком, по праву считается ведущим направлением в аналитике в плане экспликации сущности метафоры. Блэк развивает идеи А. Ричардса на метафору как результат взаимодействия мыслей и смены контекста, высказанные им в работе “Философия риторики” (1936) [12]. Ричардс, в свою очередь, опирается на романтическую традицию, идущую от Вико и Гердера, на представления Шелли и Кольриджа о метафорической основе языка, о его погруженности в культуру. По мысли Ричардса, метафора является “вездесущим принципом языка”, неустранимым его инструментом, который действует не на уровне комбинации слов и значений, а гораздо глубже, затрагивая концептуальные структуры, порождающие язык. Ричардс отмечает, что “метафорические процессы в языке, взаимообмен между значениями слов, который мы наблюдаем, изучая эксплицитные метафоры, накладываются на воспринимаемый нами мир, сам по себе также являющийся продуктом более ранней или непредумышленной метафоры…” [12, c.56]. Эта идея нашла свое всестороннее обоснование в работах Д. Лакоффа и М. Джонса в 80-е гг. Еще один важный момент теории Ричардса в построении общей теории метафоры - выделение в ее структуре двух компонентов - “содержания”, или “основы” (tenor), и “оболочки”, или “носителя” (vehicle). “Содержание” - это идея, относительно которой строится метафора, “оболочка” - идея, выражающая это содержание, “то, с чем сравнивается”. Значение метафоры, по Ричардсу, есть результат взаимодействия оболочки и содержания, причем оно значительно богаче, чем каждый компонент в отдельности. Ричардс подвергает сомнению традиционные концепции сходства и сравнения за упрощенное понимание отношений между “содержанием” и “оболочкой”, поскольку эти теории не учитывают другие типы связей между указанными компонентами, например различие.

Отталкиваясь от идеи Ричардса, М. Блэк развивает концепцию метафоры как взаимодействия, но в его модели метафора есть результат интеракции объектов, а не мыслей. В классической работе “Метафора” [13] Блэк подвергает критике субституциональный подход к анализу метафоры (концепцию Уэтли), частным случаем которого он считает сравнительный подход. По мнению Блэка, “целью метафоры не является замещение формального сравнения или любого другого буквального утверждения, у нее – свои собственные отличительные признаки” [13, с.162], главный из которых – способность создавать, а не выражать сходство. Вслед за Ричардсом Блэк тоже выделяет в структуре метафоры два объекта – главный - “фокус” (focus) и вспомогательный - “рамку” (frame). Метафора является результатом взаимодействия этих двух объектов, в процессе которого происходит расширение, сдвиг в значении. (Как отмечает П. Рикер, блэковское различие между фокусом и рамкой (фреймом) не тождественно различию между содержанием и оболочкой у Ричардса). Для описания интеракционного синтеза Блэк использует понятие системы общепринятых ассоциаций или ассоциируемых импликаций. Суть ее в том, что взаимодействуют две системы концептов: к главному объекту прилагается система ассоциируемых импликаций, связанных со вспомогательным объектом, в и результате образуется новое, не сводимое к сумме компонентов значение, а интерпретация каждого объекта также изменяется. Метафора в этой схеме действует как особый фильтр: благодаря проецированию главного объекта на область вспомогательного через систему импликаций задается новая перспектива видения объекта. Для иллюстрации этой идеи Блэк применяет аналогию с закопченным стеклом, на котором прочерчены линии. Сквозь это стекло можно смотреть на звездное небо, и тогда его образ будет организован конфигурацией этих линий. Блэк предлагает рассматривать метафору как такого рода стекло, а систему общепринятых ассоциаций – как линии, образующие рисунок. Таким образом, метафора как система фильтрации задает определенный способ видения объекта. А отсюда – прямой путь к анализу концептуальных метафор, формирующих мышление, и базовых метафор, формирующих когнитивные модели - инвариантные структуры, объективированные в культуре и задающие картину мира.

Представляется интересной еще одна идея Блэка относительно роли метафор в обогащении словаря, что важно для понимания процессов семантических инноваций в языке науки. Блэк выделяет в числе метафор разновидности катахрезы, под которой он понимает использование слова в некотором новом смысле с целью заполнить лакуны в словаре буквальных наименований. Катахреза, по Блэку, является ярким проявлением трансформации значения, которое происходит в любом живом языке; она позволяет вложить новый смысл в старые слова без умножения номинативных словарных единиц. Например, термин “соприкасающиеся кривые” (букв. “целующиеся кривые”) возник как метафора, которая очень скоро приобрела буквальный смысл, став эпифорой, и была ассимилирована в понятийный аппарат науки.

Несмотря на имеющуюся в теории Блэка непоследовательность и противоречивость, отмеченную, например, В.В. Петровым, Б. Индуркья, она оказала мощное влияние на дальнейшие исследования метафоры в рамках интеракционистского направления (М. Хессе, М. Арбиб, Е. Китти, E.К. Уэй, С.С. Гусев и др.), позволившие выявить философско-гносеологическую роль метафоры в научном мышлении. Блэка можно считать зачинателем когнитивного подхода к анализу метафоры.

Теория языковых оппозиций, развиваемая М. Бирдсли [14], также разворачивается на базе интеракционистско-семантического подхода. В основе метафоры, по Бридсли, лежит конфликт, вербальная оппозиция, которая содержится в самой семантической структуре метафорической языковой единицы. Суть концепции Бирдсли состоит в том, что объект может быть описан двумя наборами свойств: первичными, определяющими, задающими основное значение слова (свойствами десигната), и вторичными, дополнительными, коннотативными. В результате взаимодействия слов в метафоре между центральными значениями возникает логическая оппозиция, что вызывает сдвиг значения к коннотативным слоям. Этот сдвиг от десигнации к коннотации выражает сущность метафоры и является критерием метафоричности высказывания: “принадлежность к метафоре определяется наличием двух составляющих: семантического различия между двумя уровнями значения и логической оппозиции на одном из уровней” [14, с. 208]. В застывших метафорах коннотации становятся стандартизованными для определенных контекстов и образуют новое стандартное значение. По мнению Бирдсли, теория словесных оппозиций более продуктивна для адекватного объяснения разнообразия способов метафорического расширения словесного репертуара, различий между отдельными классами метафор, стадий изменения значений.

П. Рикер, приводя аргументы в пользу теории сходства и возражая Бирдсли, показывает, что, во-первых, логическая оппозиция, контроверза – это оборотная сторона того сближения, благодаря которому метафора оказывается осмысленной, а во-вторых, сходство должно рассматриваться не как способ субституции имен, а способ предицирования субъекту необычного признака, операция, при которой “тождественное” и “различное” не смешиваются, а противоборствуют. Именно это свойство и обеспечивает способность метафоры к смыслопорождению.

Кардинально иной подход к анализу феномена метафоры и принципиально иную перспективу видения предмета демонстрируют различные направления когнитивизма, бум которого наблюдается с начала 80-х гг. В этом плане нельзя не отметить работы Д. Лакоффа и М. Джонса, ставшие уже классическими. Пожалуй, именно с них метафора как объект исследования переводится в когнитивно-логическую парадигму и исследуется с точки зрения ее связи с глубинными когнитивными структурами и процессом категоризации мира. Лингвистические изыскания Лакоффа подтвердили интуиции философов романтической традиции Гумбольдта, Шлейермахера, Ницше и др. о метафорической основе естественного языка. Лакофф и Джонсон в своей программной работе “Метафоры, которыми мы живем” (1980) [15] показали, что метафоры пронизывают не только язык, но и мышление, являясь его неотъемлемыми свойствами, атрибутами. Метафора выступает важнейшим инструментом категоризации мира в целом и отдельных предметных областей, структурирования восприятия и чувственного опыта. Благодаря метафоре мы можем свести (а значит, понять) абстрактные понятия к нашему физическому, чувственному опыту в его связи с внешним миром, то есть понятийная система метафорична по своей сути. Метафорическое понятие является посредником между репрезентацией мира в понятиях и нашим сенсорным опытом. Эту идею можно считать дальнейшим развитием кантовской схемы категоризации. Итак, “понятие метафорически структурируется, деятельность метафорически структурируется и, следовательно, язык тоже метафорически структурируется” [15, p. 5]. Ключевая идея Лакоффа и Джонса состоит в том, что метафоры как языковые выражения становятся возможны в силу того, что понятийная система человека метафорична в своей основе. То есть осмысление и переживание явлений одного рода в терминах явлений другого рода – это коренное свойство нашего мышления. Лакофф и Джонсон выделяют три типа метафор: ориентационные (в которых зафиксирован наш опыт пространственной ориентации в мире), структурные (использование естественного опыта в одной сфере для определения другой концептуальной области), онтологические (апелляция к естественному опыту с физическими объектами и описание абстрактных явлений, например эмоций, идей, как материальных субстанций). Метафорическое понятие, или, что в сущности то же самое, концептуальная метафора, порождает целое семейство вторичных, конкретизирующих ее метафор, образующих связную систему. Это возможно потому, что не одно понятие описывается в терминах другого, а целая область опыта (домен) определяется через другую целостную область опыта, т.е. эмпирические гештальты накладываются друг на друга таким образом, что внутренние структуры отображаются на внутренние, внешние – на внешние, т.е. при этом сохраняется принцип инвариантности отображения образа-схемы. В результате сферы человеческой деятельности представлены в языке под определенными углами зрения; концептуальные метафоры и формируют эти углы зрения, способы рассмотрения явлений.

В более поздней работе (“Современная теория метафоры”, 1992) [16] Лакофф определяет сущность метафоры как междоменный перенос, или пересечение концептуальных областей (cross-domain mapping). При этом понятие метафоры как междоменный перенос внутри концептуальной системы, или, иначе, метафорическая концептуализация, и метафорическое выражение в языке строго им разграничиваются: метафорическое высказывание (слово, фраза, предложение) принадлежит к сфере языка и является лишь внешним проявлением глубинного переноса внутри концептуальных областей. Итак, “локус метафоры – в мысли, а не в языке” [16, p.203].

Основные выводы Лакоффа относительно природы метафор:

1.      Метафора – основной механизм в понятийном мышлении человека.

2.      Метафора – не языковое явление, а принципиально принадлежит сфере мышления.

3.      Содержание фундаментальных научных теорий может быть осмыслено только посредством метафоры.

4.      Метафорическое высказывание есть внешнее проявление концептуальной метафоры.

5.      Хотя большая часть нашей концептуальной системы в своей основе метафорична, значительная ее часть неметафорична, и метафорическое понимание основывается на буквальном значении (в этом пункте Лакофф видит расхождение своей теории с идеями континентальных философов – представителей романтической линии, например Ницше).

6.      Метафоры помогают нам осмыслить достаточно абстрактные и внутренне неструктурированные понятия в терминах более конкретных и легко структурируемых.

Выводы относительно структуры:

1.      Метафоры являются переносами между различными концептуальными областями, и такие метафоры являются неполными и асимметричными.

2.      Каждый перенос – это набор онтологических соответствий между сущностями из области цели (target domain) и сущностями из области источника (source domain). Лакофф здесь продолжает традицию рассмотрения метафоры как двучленной структуры, идущую от Ричардса.

3.      Когда задействуются фиксированные соответствия, посредством проецирования осуществляется перенос паттернов логического вывода из области источника на паттерны области цели.

4.      Метафорические переносы подчиняются принципу инвариантности, суть которого состоит в том, что при переносе сохраняется когнитивная топология (структура образа-схемы) области источника в соответствии с внутренней структурой области цели. Эти переносы не являются произвольными, т.к. основаны на нашем повторяющемся физическом, повседневном и телесном опыте (а не на сходстве).

5.      Концептуальная система состоит из тысяч конвенциональных метафорических переносов, которые и формируют внутри нее высокоструктурированные подсистемы.

6.      Существует два типа переносов: концептуальный и образный, и оба подчиняются принципу инвариантности.

Что касается вопроса об истинности/ложности метафорических предложений, то Лакофф в своей теории метафоры отказывается от базовых допущений и принципов, принимаемых большинством лингвистических философов, а именно: от корреспондентной теории истины, от классической фрегевской референциальной теории значения и возможности описания семантики естественного языка средствами математической логики. Если в формальной семантике и традиционной философии языка проблема истинности/ложности и вытекает именно из этих базовых принципов и решается путем сведения метафорического значения к буквальному смыслу высказывания, то теория Лакоффа выходит в другую сферу анализа, где эта проблема просто не имеет смысла.

Т. Браун, апеллируя к теории концептуальной метафоры Лакоффа и Джонса, разработанной для сферы обыденного языка, поставил задачу распространить сферу ее применения на научное познание и показать укорененность метафорических структур в научно-теоретическом мышлении [17]. Используя метод case-study для отдельных областей науки (стереохимии, биохимии), Браун демонстрирует, что научные модели строятся на базе концептуальных метафор, которые непосредственно связаны как с эмпирическим, телесно-ориентированным опытом взаимодействия с миром, так и гештальтами, фиксирующими практику социальной жизни. (Например, описание сложных процессов клеточного уровня в социетальных терминах). Метафорические структуры присутствуют на всех этапах и во всех аспектах научной деятельности – и в интерпретации данных экспериментов, и в создании эвристических моделей, и в переинтерпретации существующих данных, и в построении теорий, и, конечно, в научной коммуникации. Научная парадигма необходимо включает в себя в качестве теоретического концептуального ядра одну или несколько метафор. Они же выполняют функцию переноса идей и моделей из одной дисциплинарной области в другую. Общелингвистические конвенции, используемые в науке, так или иначе обнаруживают свою метафорическую природу. Оставляя в стороне вопрос о том, являются ли конвенциональные метафоры метафорами в собственном смысле слова, нужно, по мнению Брауна, сформулировать проблему более широко: что дает подобная деконструкция языка науки для понимания сущности самой науки? А она в итоге приводит к отказу от научного реализма и объективизма как фундамента классической эпистемологической программы в пользу конструктивистской модели науки.

(Окончание следует)



 

Литература


 

1. Порус В.Н. О перспективах эпистемологии // Рациональность. Наука. Культура. – М., 2002.

2. Апель К.-О. Трансформация философии. – М.: Логос, 2001.

3. Whitehead A.N., Russell В. Principia Mathematica to *56. - Cambridge University Press, 1997.

4. Анкерсмит Ф.Р. Введение. Трансцендентализм и возвышение и падение метафоры // Филос. науки. – 2001. - №1.- С.71.

5. Айер А.Д. Язык, истина и логика // Аналитическая философия. Избранные тексты. - М., 1993.

6. Витгенштейн Л. Философские исследования // Философские работы. Ч.1. – М.: Гнозис, 1994.

7. Серль Дж. Метафора // Теория метафоры. - М.: Прогресс, 1990.

8. Дэвидсон Д. Что означают метафоры // Теория метафоры. - М.: Прогресс, 1990.

9. Гудмен Н. Метафора – работа по совместительству // Теория метафоры. - М.: Прогресс, 1990.

10. Ортони Э. Роль сходства в уподоблении и метафоре // Теория метафоры. - М.: Прогресс, 1990.

11. Дж. Миллер. Образы и модели, уподобления и метафоры // Теория метафоры. – М.,1990.

12. Ричардс А. Философия риторики // Теория метафоры. - М.: Прогресс, 1990.

13. Блэк М. Метафора // Теория метафоры. - М.: Прогресс, 1990.

14. Бирдсли М. Метафорическое сплетение // Теория метафоры. - М.: Прогресс, 1990.

15. Lakoff, George, Johnson, Mark. Metaphors We Live By. Chicago- London: The University of Chicago Press, 1980.

16. Lakoff G. The Contemporary Theory of Metaphor // Metaphor and Thought. 2nd ed. / Ed. by A. Ortony. – Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

17. Brown T. Making Truth. The Roles of Metaphor in Science. - University of Illinois Press, 2003. – 232 p.

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку