CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная
К последней достоверности: В.С.Соловьев и П.Е.Астафьев о субъекте как метафизическом принципе

М.А.Прасолов,

кандидат философских наук

К последней достоверности: В.С.Соловьев и П.Е.Астафьев о субъекте как метафизическом принципе

Начинать словом Я…

Ф.М. Достоевский.

Черновик романа «Подросток».

После своей, по историческим меркам, непродолжительной «смерти», субъект вновь претендует на первую роль в проблемном поле современной философии. Постепенно происходит реабилитация эксплицитной и рациональной составляющей действий субъекта, смещение интереса в сторону вопросов прагматики и уникальности осознанных форм опыта (1). На этом фоне по-новому воспринимаются некоторые темы и персонажи отечественной философии, как классические, так и считавшиеся до сего дня вполне маргинальными. В качестве примера мы предлагаем несколько неожиданное, на первый взгляд, сопоставление идей В.С. Соловьева и П.Е. Астафьева.

В настоящее время наши персонажи имеют ощутимо неравный статус. Если В.С. Соловьев причислен к лику «великих», то Петр Евгеньевич Астафьев (1846-1893 гг.) - это «маленький человек» русской философии, мыслитель «второго ряда», все еще зачисленный, несмотря на растущее к нему в последнее время внимание (2), в категорию так называемых «забытых», чье бессмертие обеспечивают, главным образом, сноски и комментарии (3). Только благодаря своему участию в полемике по национальному вопросу в 1880-1890-х гг., Астафьев еще не совсем отодвинут в небытие. В свое время философ был более известен читающему обществу (4) в качестве создателя оригинальной персоналистической концепции внутреннего опыта и одного из представителей отечественного «неолейбницианства» (Л.М. Лопатин, А.А. Козлов, С.А. Аскольдов, Н.В. Бугаев, Е.А. Бобров и др.). Именно в этом качестве творчество Астафьева будет нас интересовать.

В 1897-1899 гг. В.С. Соловьев пишет свою знаменитую «Теоретическую философию», в которой обнаруживаются серьезные параллели философским исканиям Астафьева, с той лишь разницей, что Астафьев высказывал схожие мысли на несколько лет раньше. Установление этих параллелей позволит по достоинству оценить подлинную новизну и оригинальность философии Астафьева.

Наши философы одинаково устремлены на поиск абсолютной и самоочевидной достоверности в качестве первоначала всей философии. Их мучает жажда зримой, почти осязательной самодовлеющей данности, жажда стать «свидетелями истины», в буквальном смысле - «вперить око» и «вложить персты». Соловьев ищет «абсолютную достоверность», полагая ее целью философии. Такая достоверность должна быть, по его мнению, «исходной точкой в себе самой», где «чистая мысль совпадает с чистым фактом»(5). «Исходная точка» – это «присутствие в нашем знании элемента безусловной, непосредственной и неоспоримой достоверности», «безусловной самодостоверности наличного сознания», «чистого сознания», «первоначальной прямоты», «элементарной самоочевидности субъективного факта», «самодовлеющей простоты»(6). В «исходной точке» последней достоверности и очевидности у Соловьева сокрыто первоначало метафизики. В философии Астафьева обнаруживаем аналогичную позицию. В сочинении «Монизм или дуализм?» (1872 г.) он говорит о «нормах духовных деятельностей», «законодательствах духа», «основном факте сознания», «необходимых и всеобщих фактах сознания»(7). Сознание, субъект, я есть для Астафьева самое очевидное и самое ценное, без чего мир недействителен. Это - «единственное самоочевидное», «единственная несомненная действительность»(8).

Философы используют один и тот же методологический прием «обнаружения» искомого первоначала – это феноменологическое узрение, описание данности наличного факта. Надо «начать простым описательным указанием основного и бесспорного знания, взявши его in concreto», утверждает Соловьев, «нельзя сомневаться в одном: в наличной действительности, в факте как таком, в том, что дано»(9). Ему вторит Астафьев - для установки «основных фактов сознания» необходимо исходить только из «описания содержания деятельностей, с данного содержания сознания»(10). Замкнутое, целостное единство сознания дано нам не как знание, но как «чисто фактическая данность»(11).

С помощью феноменологического узрения Соловьев и Астафьев «схватывают» исходную данность в фактах наличного психического сознания человека. В этом сказался их интерес к психологии (у Астафьева – постоянный, у Соловьева – недавний).

Соловьев обнаруживает «наличную действительность» в «знании факта, непосредственно и нераздельно связанном с самим фактом... Пока знание покрывает только наличный факт, оно причастно всей его несомненности, между таким знанием, т.е. чистым сознанием, и его предметом нельзя продеть и самой тончайшей иглы скептицизма»(12). В абсолютном тождестве знания о предмете и бытия предмета Соловьев установил «точку опоры» философии для сдвига «центра бытия»(13). Мы вновь видим существенное совпадение с идеей Астафьева о внутреннем опыте. Внутренний опыт, по Астафьеву, есть «основное начало знания и истинно-сущее начало бытия», «истинно-сущее, реальное начало бытия»(14). Следовательно, раз во внутреннем опыте знание и бытие полностью тождественны, если для такого опыта быть - знать себя, а знать себя - быть собой, то знание, которое дает внутренний опыт, есть знание «по существу». «Знание так, как есть», «знание самого существа», «знание самой познаваемой вещи», «тут мы знаем по существу»», знание субъектом самого себя - знание субстанциональное, которому доступна самая сущность субъекта. Поэтому «область внутреннего опыта и область всего возможного для нас знания совпадают»(15). Только внутренний опыт и дает настоящее знание, тогда как внешний опыт дает лишь относительное знание. Отсюда следует, что «вся жизнь субъекта состоит в том, чтобы быть себе ведомым»(16).

Закрепив метафизическое единство в «чистом сознании» или во «внутреннем опыте», оба философа переходят к резкой критике всякого субстанциализма. Метафизические позиции Декарта, Лейбница, Мен де Бирана, Л.М. Лопатина равно отвергаются и Соловьевым, и Астафьевым (последний ставит еще в этот ряд А.А. Козлова(17)). В «Теоретической философии», по словам А.Ф. Лосева, Соловьев «начал продумывать какое-то новое учение о субстанции, которое…, несомненно, содержало в себе какое-то новое зерно», «такой взгляд на субстанцию является в творчестве Вл. Соловьева какой-то небывалой новизной»(18). Можно прямо говорить о том, что и Астафьев в истории русской философии является одним из первых мыслителей, рискнувших пойти на разрыв с традиционным субстанциализмом метафизики, что позволяет в данном контексте ставить его рядом с «поздним» Соловьевым, Франком и Карсавиным. Астафьев как философ выходит за пределы узко понятого «неолейбницианства» и может с полным основанием быть причислен к той отечественной традиции, для которой характерен поиск несубстанциональных первоначал метафизики(19). Именно в этом мы видим наибольшую оригинальность и философскую современность творчества П.Е. Астафьева.

И Астафьев, и Соловьев находят «исходную точку» метафизики в субъекте, но субъект они понимают различно. Соловьев категорически отрицает подлинную реальность сознающего субъекта, как мыслящей субстанции. Он отвергает установку картезианства и спиритуализма – «сплошная контрабанда»(20). «Чистое мышление» для Соловьева «вне сомнения, но вот мыслящий?» Философ полагает, что точка зрения картезианства и спиритуализма основана на ошибочном смешении я как чистого субъекта мышления и я как конкретной индивидуальности. «Чистый субъект мышления есть феноменологический факт», но распространять его достоверность за пределы самоочевидной данности этого факта, по Соловьеву, нельзя. Я – только факт психической наличности и не более того(21). Для Астафьева нет мира без субъекта и «нет мировоззрения без всерешающего знания о субъекте!»(22). Для него выбор прост: или мировоззрение механического, объективного, отрицающего дух монизма, или мировоззрение ясного и откровенного спиритуализма; ничего среднего между ними нет (23). Субъект и его внутренняя жизнь есть «истинно-сущее», «самосущее начало действительности»(24). Именно такой «субъект должен занять место реального начала мировоззрения, - как думает Астафьев, - место истинно-сущего в мыслимом мире». Он есть из себя и для себя сущий, внутренне-единый, самобытный, из себя самого определяющийся источник действия. Иначе - это не субъект вовсе. Ничто «не самосущее не обладает самоопределением и не есть субъект»(25). Таково начало, с помощью которого Астафьев хотел развернуть всю свою философию и воздвигнуть здание всеобщего мировоззрения, ибо, по его мнению, все глубокие революции в философии начинались с обращения к я (Сократ, Декарт, Кант)(26). И здесь между двумя философами пока еще сохраняется относительное согласие, которое, однако, начинает уже нарушаться.

Соловьев отвергает вариант субстанциализма, допускающий «существование творческой деятельности нашего я», «творческой энергии» или «подлинного акта»(27). С точки зрения Соловьева допущение я как творческого акта есть тот же субстанциализм. Отсюда происходит его восприятие субъекта как чистой формы: «постоянная форма, связывающая все многообразие психических состояний, как неизменный, но пустой и бесцветный канал, через который проходит поток психического бытия [выделено нами. – М.П.]»(28). Это – «формальный или феноменологический субъект», «форма, могущая вмещать психический материал всякой индивидуальности», «с устранением внешнего содержания жизни… сохраняется только пустая форма» (А=А, и только)(29).

Для Астафьева, наоборот, я или внутренний опыт является в первую очередь творческим актом. Он никогда бы не согласился признать субъект «пустым и бесцветным каналом», «пустой формой». Внутренний опыт, как он думал, всегда активен и является самотождеством формы и содержания, иначе он превращается в пассивно воспринимающий «сосуд», все содержание которого целиком определяется извне, благодаря чему открывается широкая дорога для отрицания сознания, личности, свободы и утверждения материализма и абсолютизма бессознательного. Деятельность - это существо внутреннего опыта. Он есть деятельность и только в нем есть деятельность (30). Во внутреннем опыте деятельность сознательна и сознание деятельно. Все характеристики внутреннего опыта сами приобретают характер актов. Только в переходе от акта к акту может существовать сознание, самосознание, субъект и жизнь, и наоборот. «Субъект есть деятельность, самоопределяющаяся сила, если только он сам по себе есть сознание, ведомое себе, внутренняя, замкнутая в себе жизнь»(31). Эта деятельность - бесконечна и вносит качество бесконечности во внутренний опыт. Активность есть основная черта внутреннего опыта, причем эта активность, отнесенная к себе, поэтому единая, внутренне замкнутая и законченная, сама себе довлеющая. Внутренний опыт всегда целостен, неизменно равен себе, дан себе раз и навсегда во всем своем целом, совершенно непоколебимо довлеет самому себе. Он может только раскрываться, развертываться из себя во всех направлениях, но не «нарастать отвне». Отвне ему ничто не нужно для своей жизни (32). Поэтому Астафьев не допускает никаких бессознательных элементов в субъекте. Бессознательный субъект уже вовсе и не субъект, не я, ибо трудно представить себе бессознательное самосознание. Астафьев - непримиримый противник всякой философии бессознательного, постоянный критик А. Шопенгауэра, Э. фон Гартмана и позитивистской психологии. Отрицание бессознательного у Астафьева доходило до крайних пределов. Он высказывал мысль, что все биологические акты взрослого человека когда-то в материнской утробе совершались совершенно сознательно (33). Итак, «исходная точка» метафизики Астафьева – до предела насыщенный, яркий, мощный, активный внутренний опыт. Это то же тождество (А=А), но тождество полноты и энергийной силы, а не тождество «пустой формы».

Для Соловьева естественно было перейти от «формального субъекта» к отрицанию «догматической уверенности в безотносительном и самотождественном бытии единичных существ», т.е. к радикальному отвержению самодостаточности человеческого я («псевдофилософии понятия монад, мыслящих субстанций»)(34). Антисубстанциализм приводит Соловьева к сомнению в самостоятельности бытия конкретной человеческой личности, к утверждению условности человеческого я. Бытие отдельного человека вызывает у философа бóльшие сомнения, чем бытие истины. Потому бытие человеческого я целиком зависит от степени познания им безусловной истины. Процесс познания, который начинается в формальном субъекте, есть путь к задуманной цели, который «превращает хаос памяти в опыт»(35). Таким образом, Соловьев приходит к тому же понятию внутреннего опыта, с которого прямо начинал Астафьев. Но если Астафьев сразу же «схватывает» внутренний опыт в нерасчлененности всех его богатых качеств (внутренний опыт, субъект, сознание, самосознание, знание, бытие и жизнь «совершенно совпадают и тождественны»(36)), то Соловьев постепенно «выводит» эти качества из самого элементарного факта этого внутреннего опыта.

В отличие от Астафьева, Соловьев безоговорочно отвергает какое-либо отождествление внутреннего опыта с конкретной личностью. На вопрос «кто этот субъект?» философ отвечает словами Одиссея циклопу: «Никто!». Конкретную человеческую личность Соловьев третирует как презренного, полуанонимного и никчемного обывателя, которого он именует с гоголевской иронией Петром Петровичем, Сидором Карпычем или Карпом Семеновичем и которого даже под видом бледной аналогии не желает допускать в свою теоретическую философию (37). Философ призывает переместить «центр тяжести» «из нашего я в искомое, т.е. в саму истину», только так субъект «приобретает для своего пустого я новое и при том самое лучшее – безусловное содержание»(38). Но возникает вопрос – как возможно автономное существование «пустого я» на фоне абсолютной истины? Является ли истина только содержанием, пусть и безусловным, «пустого я»? Не получает ли «пустое я», в таком случае, права абсолютной автономии в качестве «чистой формы»? Земной человеческий субъект оказывается у Соловьева в крайне сомнительной ситуации претендующего на независимость раба абсолютной истины.

Иначе мыслит Астафьев. Внутренний опыт он утверждает как неотъемлемое природное качество человека, доступное каждой конкретной личности в самой себе. Если у Соловьева человек настолько зависим от безусловной истины, что его я может быть только «пустой формой» и теряться почти без следа на фоне истины («линять», как сказал бы С.Н. Трубецкой), то у Астафьева человек в самом себе, в своем внутреннем опыте, находит безусловное содержание истины, как самоочевидный наличный факт. Внутренний опыт «не условный постулат метафизики, а непосредственный, самоочевидный факт знания и бытия. Уничтожить его - уничтожить всё!.. Внутренний опыт есть я сам, вся моя реальность и все мое знание»(39). Не случайно, живым воплощением внутреннего опыта Астафьев считал Сократа, а не сатирических персонажей вроде Сидора Карпыча или Карпа Семеновича.

Однако, различия позиций Астафьева и Соловьева, как нам кажется, не настолько радикально противоположны. Во-первых, эти различия обусловлены разностью методологии. Если Астафьев может быть назван «феноменологом» по преимуществу, то для Соловьева феноменологическое узрение есть лишь начальный момент для развертывания в дальнейшем диалектической структуры внутреннего опыта нашего я. Там, где Астафьев сразу видит единую картину («единый эйдос»), Соловьев различает сложную самоподвижную и одновременно самотождественную диалектическую конструкцию того же внутреннего опыта. Астафьев дает статику внутреннего опыта во всем его многообразии, Соловьев раскрывает внутренний динамизм, момент становления во внутреннем опыте. Соловьев конструирует «чистый мысленный образ безусловной истины»(40), Астафьев «схватывает» этот же образ вместе со всем богатством его содержания.

Но у обоих философов общим и главным остается их глубокая уверенность в том, что смыслом бытия внутреннего опыта, или я, является познание безусловной истины. Только у Астафьева познание абсолютной истины тождественно внутреннему опыту, наличествует в нем, как его же собственный акт, как он сам: «область внутреннего опыта и область всего возможного для нас знания совпадают»(41); «вся жизнь субъекта состоит в том, чтобы быть себе ведомым»(42). Для Соловьева внутренний опыт является процессом познания истины, «становящимся разумом истины»(43). Если образно представить себе понимание внутреннего опыта у Астафьева и Соловьева, то мы бы сказали, что у первого – это мощное излучение из единого центра, у второго – не менее мощный транс.

Понятие внутреннего опыта и у Соловьева, и у Астафьева несет явную печать интеллектуализма с почти гностической окраской. По этой причине для философов характерна преувеличенная спиритуализация человеческого субъекта. Человек ограничивается «духом», «умом», в крайнем случае, «душой», а его телесная материальность становится проблематичной. Интеллектуализм и тенденция к спиритуализму понуждают обоих философов умалять материальное начало. Соловьев ради этого жертвует конкретной личностью человека, Астафьев – жертвует различием личности и космоса, растворяет личность в системе персонализированного космизма (44).

Цель исканий наших философов была одна – найти ответ на вопрос «как возможно общение человека и безусловной истины?». Астафьев утверждает самоочевидную данность такого общения во внутреннем опыте всякого конкретного я, Соловьев допускает таковую возможность только при условии полного отрешения человеческого я от самого себя ради безусловной истины. Оба философа одинаково допускают возможность субстанционального общения человека и истины. Именно в этом пункте их метафизики сохраняется традиционный субстанциализм, который, поэтому, хотя и поставлен под серьезное сомнение их критикой, но не был окончательно преодолен. В своей метафизике они вплотную подошли к той категории, с помощью которой, на наш взгляд, субстанциализм может окончательно утратить свое господство. Это категория акта или энергии. Однако никакого серьезного развития данная категория ни у Астафьева, ни у Соловьева не получила. Все же их критика и поиски нового начала метафизики открывали дорогу для дальнейшего развития отечественной и европейской философии именно в направлении преодоления традиционного эссенциализма метафизики (творчество С.Л. Франка, Л.П. Карсавина, А.Ф. Лосева, «новая онтология» в европейской философии), и не потеряли своего интереса в свете современных споров вокруг «субъекта».

Примечания:

1.     См.: Хапаева Д. Герцоги Пятой республики//НЛО.2004.№3(67). С. 18-19.

2.     Наиболее известные публикации Астафьева последнего времени: Астафьев П.Е. Религиозное «обновление» наших дней//Русское самосознание. СПб., 1994. Вып. 1. С. 34-70; он же. Национальность и общечеловеческие задачи//Воронежская беседа. Воронеж, 1995. Вып.1. С. 151-174, а также: Вопросы философии. 1996. №12. С. 84-102; он же. Философия нации и единство мировоззрения. М., 2000. Некоторые исследования творчества Астафьева: Введенский А.И. Петр Евгеньевич Астафьев. Характеристика его философских и публицистических взглядов//Богословский вестник. 1893. №6. С. 554-571; Козлов А.А. П.Е. Астафьев как философ//Вопросы философии и психологии. 1893. Кн. 18. С. 122-125; свящ. Сергий Розанов. Религиозно-философские принципы П.Е. Астафьева//Вера и разум. 1894. №1. С.25-48; №2. С. 70-102; Ильин Н. «Душа всего дороже…». О жизни и творчестве П.Е. Астафьева//Русское самосознание. СПб., 1994. №1. С. 9-28; Гаврюшин Н.К. Забытый русский мыслитель//Вопросы философии. 1996. №12. С. 75-83; Прасолов М.А. Забытый философ//Русская провинция. Воронеж, 1995. Вып. 2. С. 402-418, 452-453; он же. Женственность в философии П.Е. Астафьева: историко-философская параллель к софиологии// Русская философия. Концепции. Персоналии. Методика преподавания. СПб., 2001. С. 97-99; он же. Социально-философские и антропологические воззрения П.Е. Астафьева (1846-1893 гг.). СПб., 2001. Канд. дисс.

3.      Одним из показателей «забытости» может служить, например, ошибка в наименовании статьи Астафьева «Национальное самосознание и общечеловеческие задачи», которая в известной книге А.Ф. Лосева о Соловьеве упорно, из издания в издание, именуется как «Национальное самосознание и общегегелевские задачи» (Лосев А.Ф. Владимир Соловьев и его время. М., 2000. С. 271. То же в издании 1990 г.).

4.     Розанов В.В. Литературные изгнанники. Н.Н. Страхов. К.Н. Леонтьев. М., 2001. С. 368.

5.     Соловьев В.С. Собрание сочинений. Брюссель, 1966. Т. 9. С. 95-96.

6.     Там же. С. 101-107.

7.     Астафьев П.Е. Монизм или дуализм?… С. 5, 10, 11, 12, 14 и др.

8.     Там же. С. 152; Астафьев П.Е. Наше знание о себе… С. 649.

9.     Там же. С. 100, 125.

10.     Там же. С. 113.

11.     Астафьев П.Е. Наше знание о себе… С. 651-653.

12.     Там же. С. 103.

13.     Там же. С. 158.

14.     Там же. С. 689, 691.

15.     Там же. С. 665, 672, 673; он же. Воля в знании и воля в вере… №13. С. 68; №14. С. 76, 80, 83, 85.

16.     Астафьев П.Е. Наше знание о себе… С. 672.

17.     См. интересную полемику Астафьева с Козловым о субстанции как метафизическом принципе: Астафьев П.Е. Новый труд профессора Козлова // Московские ведомости. 1888.№278; Козлов А.А. Объяснение с П.Е. Астафьевым // Свое слово. Киев. 1889. №2; Астафьев П.Е. Рец.: Свое слово. Киев, 1890 // ВФП.1890.№5; он же. Рец.: Свое слово. Киев, 1888-1889 // Русское обозрение. 1890. №1; Козлов А.А. Два слова по поводу статьи П.Е. Астафьева // Свое слово. Киев, 1890. №3.

18.     Лосев А.Ф. Владимир Соловьев и его время. М.,2000. С. 136.

19.     См. об этом: Евлампиев И.И. История русской метафизики в XIX-XX веках. Русская философия в поисках Абсолюта. СПб., 2000. Т. 1-2; Хоружий С.С. О старом и новом. Спб., 2000.

20.     Соловьев В.С. Собрание сочинений… С. 114.

21.     Там же. С. 107-116.

22.     Астафьев П.Е. Родовой грех философии… С. 144, 145, 150-151.

23.     Там же. С. 161.

24.     Астафьев П.Е. Родовой грех философии… С. 153; он же. Наше знание о себе… С. 650.

25.     Астафьев П.Е. Родовой грех философии… С. 154.

26.     Там же. С. 151-152.

27.     Соловьев В.С. Собрание сочинений... С. 116.

28.     Там же. С. 117.

29.     Там же. С. 118, 123.

30.     Астафьев П.Е. Наше знание о себе… С. 672, 691.

31.     Там же. С. 670.

32.     Там же. С. 668, 688.

33.     Козлов А.А. П.Е. Астафьев как философ… С. 124.

34.     Соловьев В.С. Собрание сочинений... С. 126, 158.

35.     Там же. С. 153.

36.     Астафьев П.Е. Чувство как нравственное начало… С. 22; он же. К вопросу о свободе воли… С. 86.

37.     Соловьев В.С. Собрание сочинений... С. 155, 156.

38.     Там же. С.156-157.

39.     Астафьев П.Е. Вера и знание в единстве мировоззрения… С. 188.

40.     Соловьев В.С. Собрание сочинений... С. 162.

41.     Астафьев П.Е. Наше знание о себе… С. 665, 672, 673; он же. Воля в знании и воля в вере… №13. С. 68; №14. С. 76, 80, 83, 85.

42.     Астафьев П.Е. Наше знание о себе… С. 672.

43.     Соловьев В.С. Собрание сочинений... С. 155.

44.     Астафьев П.Е. Вера и знание в единстве мировоззрения…С. 184-206.

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку