CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная arrow Подшивка arrow 2004 arrow Теоретический журнал "Credo" arrow Эпистемологическиий статус метафоры: экспозиция проблемы,Е.А.Гогоненкова
Эпистемологическиий статус метафоры: экспозиция проблемы,Е.А.Гогоненкова

Е.А.Гогоненкова,

Аспирант МГТУ им. Н.Э.Баумана

Эпистемологическиий статус метафоры: экспозиция проблемы

(Окончание, начало см. Credo new № 2, 2004)

Еще один вариант когнитивной модели метафоры, основанный на принципе нечетко-логического подхода, предлагает Э. Маккормак (“Когнитивная теория метафоры”, 1985) [18]. Он также исходит из основополагающего допущения, что причиной возникновения метафор является особый когнитивный процесс, а поверхностный язык, где они оформляются в виде высказываний, - это самый верхний уровень иерархически организованных операций, представляющих мыслительный процесс в целом.

Маккормак отмечает, что предложенная им экспликация метафоры, основанная на иерархии глубинных познавательных структур, сталкивается с проблемой порочного круга, парадоксом автореференции, поскольку “любая объяснительная теория метафоры неизбежно предполагает лежащую в основе “базисную метафору”, на которой строится объяснение” (например, “метафора – это аналогия”, или “метафора – это семантическая оппозиция”). Для решения этой проблемы Маккормак постулирует существование буквального языка, отличного от метафор, не зависящего от когнитивного процесса метафоризации и обеспечивающего “общий объективный фон, позволяющий судить о значении и частичной истинности метафор” [18, с.360]. В этом пункте его концепция расходится с позицией Лакоффа и Джонса, в соответствии с которой всякий язык изначально метафоричен. Такой подход, по мнению Маккормака, неизбежно ведет к лингвистическому релятивизму. Дифференциация между буквальным и метафорическим в контексте когнитивных процессов требует обращения к некоторому языковому метауровню. В этом случае, полагает Маккормак, его теория, являясь на метаязыковом уровне метафоричной, на уровне языка-объекта вполне применима для экспликации метафоры как когнитивного процесса. А адекватной моделью для описания метафорического процесса на метауровне Маккормак считает компьютерную метафору и выдвигает тезис о том, что “метафора объясняется наилучшим образом, если рассматривать человеческий разум как компьютерный механизм” [18, с.362], по крайней мере в некоторых его аспектах. Хотя Маккормак отрицает возможность построения алгоритма метафоризации и сведения метафоры к рекурсивной функции, он применяет формальные структуры, нечеткие множества и многозначные логики для объяснения тех глубинных аспектов когнитивного процесса, которые можно описать, используя этот аппарат. Свой подход Маккормак позиционирует как формализацию интеракционистской теории Блэка, видя задачу своей теории в описании семантической концептуальной аномалии, или семантического сдвига, являющегося результатом соположения несходных референтов. Метафора распознается как таковая в результате выявления как сходных свойств референта, на которых основывается аналогия, так и несходных, на которых строится семантическая аномалия, порождающая эмоциональное напряжение. Степень подобия и несходства определяет истинностное значение метафоры. Используя четырехзначную логику, Маккормак рассматривает истинность и ложность не как дискретные величины, а как значения, образующие некий континуум, шкалу в диапазоне от 0 (ложь) до 1 (истина). Промежуточными значениями на этой нечеткой шкале будут диафоры и эпифоры (классификация метафор по Ф. Уилрайту). Диафоры – это новообразованные метафоры, вносящие диссонанс, вызывающие некое эмоциональное напряжение в силу преобладания различия между сопоставляемыми референтами, нежели сходства. Эпифоры фиксируют в большей степени момент сходства; это конвенциализированные метафоры, потерявшие свою эмоциональную силу. В процессе функционирования в языке и культуре метафоры могут изменять свой статус и значение: новообразованные метафоры начинают свою жизнь как диафоры, затем в результате активного использования они теряют свое эмоциональное напряжение и перемещаются по шкале нечетких значений в диапазон эпифор. Приближаясь к значению буквальной истинности, метафора постепенно умирает, становясь новой лексической единицей. В живом языке постоянно действуют динамичные процессы метафоризации и деметафоризации, в результате которых происходят языковые изменения - обогащение словаря и понятийные сдвиги, а катализаторами этих процессов служат метафоры.

Метафора, рассматриваемая как процесс, функционирует на трех взаимосвязанных уровнях: 1) как языковой процесс в рамках культуры (самый поверхностный), 2) как семантический и синтаксический процесс (более глубинный) и 3) как когнитивный процесс (самый глубинный), связанный с получением нового знания. Признавая необходимость и неустранимость базовых метафор на поверхностном уровне функционирования языка, Маккормак тем не менее полагает, глубинные структуры (в духе порождающей грамматики Хомского) по сути своей аметафоричны.

В соответствии с указанными уровнями выделяет “передающие” метафоры, выступающие в качестве языковых средств для передачи семантических сдвигов в концептуализации, и “базисные”, играющие роль фундаментальных допущений. Базисные метафоры как гипотетические допущения лежат в основе той или иной научной теории, научной дисциплины. Эта идея заимствована Маккормаком у С. Пеппера, который предложил теорию “корневых” метафор, являющихся фундаментом метафизических построений. Маккормак использует пепперовское понятие в расширенном смысле. Базисная метафора принимается исследователем в качестве некоторой сущностной догадки, интуиции, диафоры, предлагающей особый способ видения мира, тогда как “передающая” метафора связана с частными прозрениями. То есть базисная метафора выполняет функцию исходной гипотезы, с которой начинается построение любой теории и которая в процессе исследовательского поиска конкретизируется более частными гипотезами путем выдвижения “передающих” метафор. Как отмечает Маккормак, “применение базисной метафоры к более широкой эмпирической области путем использования других метафор – это проверка сопоставимости референтов на доступность пониманию” [18, с. 378]. Таким образом, расширение знания осуществляется путем выдвижения новых базовых метафор, которые формируют концептуальный аппарат научной дисциплины, задают методологические принципы и процедуры исследования. Разумеется, исследование метафор как когнитивного процесса требует учета более широкого контекста – “эволюционного процесса познания”, включающего функционирование метафор в качестве посредников между человеческим разумом и культурой.

С. Пеппер первым ввел в научный обиход понятие “корневой метафоры”, которая впоследствии стала соотноситься с познавательной моделью. В работе “Мировые гипотезы” (1942) [19] он выдвинул теорию корневых метафор, объясняющих ход философской мысли и выполняющих роль конструктивных инструментов в научном познании. “Мировые гипотезы”, которыми оперирует философия, отличаются от гипотез частных наук “неограниченностью” своего предмета, поскольку охватывают собой всю область человеческого опыта без каких-либо изъятий. Поиск исходной аналогии для объяснения и описания мира берется исследователем из эмпирического опыта. Сфера, которая может стать ключом к пониманию проблемной области, становится корневой метафорой; ее структурные характеристики и генерализации формируют систему концептов и принципов интерпретации искомой области. Если корневая метафора хорошо работает как объяснительный принцип, она порождает метафизическую теорию, разворачивается в систему категорий, которые специфицируются, конкретизируются, наполняются содержательным смыслом. Сама корневая метафора в итоге также приобретает контекстуальную четкость и определенность. Пеппер считает, что таких конкурирующих “мировых гипотез”, дающих достаточно адекватное описание и интерпретацию всего наличного человеческого опыта, существует всего четыре: формизм, основанный на корневой метафоре сходства, механизм, основанный на аналогии притяжения/отталкивания, который нашел свое высшее выражение в электромагнитно-гравитационной теории поля, организмизм, основанный на метафоре динамического органического целого (гегельянство), и контекстуализм, базирующийся на идее исторической изменчивости (Дьюи и его последователи). Отметим попутно, что на пепперовские базовые метафоры организмизма или механизма традиционно опирались теории профессионального развития, сегодня же исследователи в области социальной психологии все больше придерживаются контекстуалистского подхода, ключевая метафора которого - “мир - это событие”. В работе “Метафора в философии” (1973) [20] Пеппер отмечает, что метафорические пресуппозиции заполняют собой все культурное пространство, проникая в обыденные представления людей, повседневный язык, науку и логику. Таким образом, поиск объяснительной аналогии порождает набор соответствующих категорий, которые и формируют костяк теории. Однако, чтобы удостовериться в метафорической природе философских объяснительных схем, нужна, как полагает Пеппер, некоторая “когнитивная дистанция”, подобная эстетической, между явлением и объясняющим его понятием. Благодаря наличию этого зазора категории могут быть открытыми, поддающимися корректировке, допускающими альтернативные суждения, то есть они могут выполнять роль вероятностных гипотез, будучи в основе своей метафорическими. Осознание метафорической природы заданного набора понятий происходит тогда, когда в полной мере осознана степень этой когнитивной дистанции. В результате этой процедуры рефлексии и возможно использование метафор как полезных инструментов.

Пеппер отмечает, что термин “корневые метафоры” можно употреблять и в другом прочтении: следуя идее Витгенштейна о группах, обладающих “семейным сходством” и соотносимых с парадигмальным образцом, мировые гипотезы можно рассматривать как парадигмальные случаи, которые дают начало различным философским школам, подобно тому, как мысленный образец, схема предмета порождает “сложную сеть подобий, накладывающихся друг на друга и переплетающихся друг с другом, сходств в большом и малом” [6, № 66]. При таком подходе, как полагает Пеппер, в мировых гипотезах Платона, Аристотеля, Аквината и других философов легко угадываются черты “семейного сходства”, а именно акцентуация на проблеме взаимоотношения формы и содержания. “Когда один тип формизма выступает как представитель группы, его можно рассматривать как парадигмальный случай группы” [20]. Пеппер же придерживается иной интерпретации коренной метафоры, которая позволяет проследить ее движение к более развитым, точным и адекватным формам философской теории, поскольку, как ему кажется, витгенштейновская идея семейного сходства недостаточна для описания этого процесса развития и не рассматривает парадигмальный образец как гипотезу, имеющую особую объяснительную силу.

Что касается куновского понятия парадигмы как образца научно-исследовательской деятельности и его соотношения с базовой метафорой, то Кун, как считает Пеппер, практически не проводит между ними различий, за исключением того, что первое понятие имеет у него более узкоспециальный смысл. Если же объединить теорию корневых метафор, описывающую неограниченную сферу опыта, с теориями научных парадигм типа куновской, применимых для специализированных научных областей, то, как полагает Пеппер, из этого с необходимостью следует вывод о том, что базис продуктивных эмпирических теорий имеет принципиально метафорическую природу. Причем это обстоятельство отнюдь не умаляет эвристической значимости теорий, а просто свидетельствует о конструктивно-творческой природе человеческого познания.

Сходных с пепперовскими взглядов придерживались такие исследователи, как, например, Д. Эммет (“Природа метафизического мышления”, 1945), Ш. Моррис (“Пути жизни”, 1942), а также Н. Сталкнехт и Р. Брумбах (“Пределы философии”, 1945).

Размышляя о природе научного мышления, Ортега-и-Гассет в своей небольшой работе “Две великие метафоры” (1966) [21] приходит к выводу о том, что метафора есть необходимая форма научной мысли, которая “служит не только наименованию, но и мышлению”. Он отмечает, что метафора имеет в науке двоякое употребление: ее первая функция состоит в именовании нового, неизвестного дотоле явления, требующего введения соответствующего понятия. Метафорический перенос имени для обозначения нового понятия, наведение на новое значение через сохранение старого и позволяет осуществить эту задачу. Вторая задача метафоры в научном познании - открывать доступ к абстрактным объектам, ускользающим от конкретного восприятия. Метафора является “тем орудием мысли, при помощи которого нам удается достигнуть самых отдаленных участков нашего концептуального поля” [21, с. 72]. Различие между поэтическим и научным метафорическим мышлением состоит не столько в характере мыслительных операций, сколько в их режиме и целях. В науке функция метафоры инверсна по отношению к поэзии: от констатации тождества двух объектов мысль движется ко все большему их различению, от более сильного утверждения к более слабому. Метафора, опираясь на привычные знаки, позволяет очертить общие контуры трудноуловимого предмета мысли, выделить его в нашем ментальном горизонте и зафиксировать результат этого абстрагирующего усилия. Так рождаются две великие метафоры, дающие ключ к пониманию такого универсального, неизбывного и всеприсутствующего феномена, как сознание, - метафора оттиска и метафора сосуда. От интерпретации этого универсального отношения между субъектом и объектом – отношения осознавания – зависит концепция мира, а значит, мораль, политика, искусство. Итак, ничтожные с поэтической, художественной точки зрения философские метафоры оказываются великими, ибо питают и направляют человеческую мысль целых исторических эпох.

Идея эвристического характера научных метафор и их роли в наведении на неизвестные подобия и аналогии развивается многими исследователями. В частности, Р. Бойд (“Метафора и изменение теории”, 1979) [22] рассматривает метафоры как инструменты, обеспечивающие “эпистемный доступ” к определенному виду или свойству объектов. Понятие эпистемного доступа вводится Бойдом для анализа проблемы референции и призвано объяснить взаимосвязь и преемственность между старыми и новыми терминами научного языка. Метафоры обеспечивают доступ по крайней мере к двум видам объектов, выполняя функцию частичного обозначения на начальном этапе исследования, когда гипотеза только формируется. Бойд выделяет такие существенные характеристики метафоры, как незавершенность и гипотетичность. По мере открытия новых фактов происходит устранение неоднозначности в сфере приложения терминов на пути к полной и абсолютной референции. То есть метафоры приближают исследователей ко все более полному представлению естественного вида, который независим от языка, является постоянным и неизменным. В этом смысле метафоры референциальны. Язык, по Бойду, приспосабливается к структуре реальности, состоящей из неизменной совокупности видов, между которыми проходят линии стыков. Метафора же способствует прояснению природы объектов данного вида, который изначально задан в силу естественного членения реальности. Бойд полагает, что по мере становления научной дисциплины доверие к метафоре и опора на нее ослабевают. Ряд исследователей не разделяют подобный подход (Кун, Оппенгеймер, Кемпбелл, Гентнер), указывая на тот факт, что меняется не столько количество используемых метафор, сколько их характер: если на ранних этапах преобладают анимистические или пространственные метафоры как эвристические модели, то на этапе зрелой научной теории на первый план выходят более сложные системные метафоры, направляющие научный поиск [25].

Проблема анализа метафорических структур в контексте роста и изменения знания – одна из центральных в когнитивистике. Исследованию этого вопроса в последнее десятилетие посвящены сотни трудов, особенно англо-американских авторов. Достаточно репрезентативны в этом плане работы Д. Гентнер [23, 24, 25], которая предложила рассмотреть механизм смены знания с позиций теории структурного отображения (structure-mapping theory). Суть ее состоит в том, что и аналогии, и сравнения, и метафоры рассматриваются как процессы согласования и переноса структур между соотносимыми друг с другом репрезентациями. В создании и интерпретации метафоры участвуют два взаимосвязанных процесса – согласование и проецирование. Процесс согласования обеспечивает максимальное структурное соответствие между базовой областью (base domain) и областью цели (target domain) и осуществляется в соответствии с принципами идентичности отображения и сохранения параллелизма связи между элементами. Процесс согласования подчиняется также принципу системности: связи более высокого уровня ограничивают и подчиняют отношения более низкого уровня. Это значит, что система связей и отношений базового объекта проецируется на объект цели независимо от степени сходства между самими сопоставляемыми объектами. По Гентнер, перенос структурных отношений почти всегда имеет место в объяснительно-предсказательной метафоре, с которой, как правило, имеет дело научная теория. Процесс роста и изменения знания, как показывает Гентнер, сопряжен с действием четырех механизмов: 1) выделением некоторой области знания, 2) проецированием, 3) ре-репрезентацией и 4) реструктуризацией. Выделение проблемной области знания – исходный и важнейший пункт метафорического инстайта. Следующий этап – проецирование возможных выводов на основе предшествовавшего сопоставления и частичного согласования структурных отношений. Система предикатов базовой области отображается на проблемную область и формирует для нее соответствующую предикацию. В результате импликации потенциальных следствий (candidate inference), вытекающих из базовой структуры отношений, осуществляется импорт знания в искомую область. Результат подобной импликации – постулирование существования новых элементов и связей в области цели – требует дальнейшей процедуры верификации. Классический пример ре-репрезентации и реструктуризации научного знания – переход от пудинговой модели атома Томсона к планетарной модели атома Резерфорда на основе явных и неявных аналогий (сопоставление траектории движения альфа-частицы и пути кометы).

Совершенно иная плоскость анализа метафоры в научном дискурсе представлена в направлениях, развивающихся в рамках антропологической и культуроцентрической парадигмы в философии языка, связанной с акцентуацией и тематизацией культурного, герменевтического и коммуникативного измерения в постнеклассическом эпистемологическом пространстве. Одновременно предпринимаются попытки состыковать трудно совместимые программы, например, логоцентричные идеи аналитической философии с феноменологическим подходом или с концепцией коммуникативной рациональности, противостоящими “когнитивно-инструментальной редукции разума”.

К примеру, одна из возможных моделей синтеза – предложенный П. Рикером оригинальный подход к анализу метафорических структур в языке на стыке герменевтической, феноменологической и аналитической традиций. Опираясь на постхайдеггерианскую онтологически ориентированную герменевтику и применяя строгие методы аналитической философии для изучения референциальных модусов метафорического дискурса, он поставил задачу показать, что дискурс во всех своих употреблениях стремится перенести в язык опыт, способ бытия-в-мире, что “бытие-к-высказыванию” первично по отношению к высказыванию как таковому.

Давая оценку интеракционистской теории Блэка, Рикер отмечает, что она не позволяет решить проблему семантического статуса метафоры без обращения к психологической теории воображения и ощущения: “теория метафоры неполна, если она не оговаривает место и роль ощущения в метафорическом процессе” [26, с. 429]. С этой точки зрения непригодна как юмовская концепция образа как неясного впечатления, остатка восприятия, так и традиция сведения воображения к чередованию двух типов ассоциаций – по смежности и по сходству. Рикер полагает, что рассмотрение проблемы воображения в рамках семантического анализа возможно, если обратиться к кантовской идее продуктивного воображения, схематизации, посредством которой понятия обеспечиваются образами (работы “Живая метафора”, 1975, и “Метафорический процесс как познание, воображение и ощущение”, 1978). В свете кантовской “схемы”, служащей матрицей категорий, метафора предстает как “механизм “схематизации”, производящий метафорическую атрибуцию” [27, с. 444]. Именно эта рабочая гипотеза позволяет, как полагает Рикер, на стыке семантики и психологии найти место для понятия образа, сенсорного фактора в семантической теории метафоры и осуществить связь логического аспекта с сенсорным. Таким образом, задача состоит в выявлении связи между “смыслом” и “ощущениями” и представление ее в терминах семантической теории, поскольку, по Рикеру, именно в соположении вербального и невербального коренится важнейшее, сущностное свойство метафоры. Отталкиваясь от идеи иконического образа, предложенной П. Хенле и дополненной М. Хестером, Рикер развертывает сенсуалистскую концепцию вербального иконического знака. Вообще, идея изобразительной функции метафорического значения принадлежит еще Аристотелю, который указывал на наглядность, зримость метафоры, ее способность “изображать вещь как бы находящейся перед нашими глазами”. По Хестеру, объяснить метафору – значит указать значения, в рамках которых образ видится как смысл, т.е. обеспечивается связь между содержанием и оболочкой, смыслом и образом с какой-либо точки зрения. Витгеншейновское понятие “видеть как” (“Философские исследования”) связано со способностью образного представления: это наполовину мысль, наполовину чувственное восприятие, т.е. такое соединение, которое обеспечивает иконичность смысла. “Видеть как” - это полумысль, получувство, полудействие, принадлежащее сфере интуиции и обеспечивающее соединение вербального смысла с образностью во всей ее полноте. Это соединение пустого концепта и слепого (квазивизуального) впечатления наиболее ярко проявляет себя в языковой игре, в процессе которой одни метафоры оказываются успешными, а другие нет. Введение понятия “видеть как”, или “иконизированного смысла” как семантического компонента, включенного в структуру метафорического высказывания, и позволяет, как полагает вслед за Хестером Рикер, существенно дополнить концепцию интеракции и согласовать ее с теорией оппозиции. “Иконический образ (icône) - это матрица для нового семантического согласования, возникающего на обломках старых семантических категорий, разрушенных взрывной волной противоречия” [27, с. 444]. Метафорический процесс, как его понимает Рикер, - это скрытый процесс порождения семантических категорий путем слияния различий в тождество, и сила метафоры состоит в ее способности “ломать существующую категоризацию, чтобы затем на развалинах старых логических границ строить новые” [27, с. 442].

Рикеровская семантическая теория метафоры базируется на идее аномальной, или отклоняющейся предикации (в отличие от классической теории замены имени), суть которой состоит в нарушении кода уместности, управляющего предикацией при нормальном употреблении. Метафорическое высказывание порождает семантический сдвиг на уровне смысла, а значит - на уровне предложения (не слова). Тем самым теория метафоры зависит от семантики предложения. Главное в метафоре – создание семантической инновации, семантического сдвига на уровне смысла, переструктурирования семантических полей, в результате которого возникает новое предикативное значение. Этот процесс Рикер называет парадоксальной предикативной ассимиляцией. Сближение семантически несходных термов нарушает предшествующую категоризацию и создает особый тип напряжения, причем не между субъектом и предикатом, а между семантическим согласованием и несогласованностью. “Воображение является таким этапом в создании типов, когда родовое сходство не достигло уровня концептуального мира и покоя, но пребывает охваченным войной между расстоянием и близостью, между отдаленностью и сближением” [26, с.422]. Напряжение между одинаковостью и различием характеризует логическую структуру подобного и позволяет увидеть общую процедуру создания понятий. В метафоре, как отмечает Рикер, движение к типизации (характерное для образования понятия) сдерживается сопротивлением различия.

Традиционная для философии языка проблема референции решается Рикером путем жесткого разграничения смысла и референции и исследования референциальных модусов метафорического дискурса. Он выдвигает далеко идущий тезис о том, что метафорический смысл (а именно его внутренняя предикативная структура) отменяет общепринятую дихотомию между смыслом (Sinn) и представлением (Vorstellung), сформулированную еще Г. Фреге (“Смысл и значение”) и Э. Гуссерлем (“Логические исследования”). Метафорический смысл рождается на границе между вербальным и невербальным, где осуществляется слияние смысла (sens) и чувственных данных, ощущений (sensa), иконическое развертывание смысла в образы. Вслед за Хестером Рикер отмечает нереференциальный характер поэтического языка, его обращенность на себя. Однако это утверждение, как полагает Рикер, нуждается в некотором уточнении. Традиционная поэтика и литературная критика, особенно структуралистского толка, исходит из жесткого разграничения функций описательного, обыденного и художественного языка. В дескриптивном языке, включая научный, превалирует референциальная функция - направленность вовне, ориентированность на внелингвистический контекст: здесь язык “забывает о себе ради того, что сказано о действительности” [26, с. 426]. То есть движение референции центробежно. Поэтический же язык ориентирован на себя самого, “воспевает себя” (Р. Барт), “чествует сам себя в игре звука и смысла”. Здесь центробежное движение языка вытесняется центростремительным. Рикер предлагает для характеристики референциального аспекта метафорического высказывания ввести понятие “расщепленной референции” (speit reference у Р. Якобсона) - особого ее модуса, призванного выявить и раскрыть “глубинные структуры реальности, с которыми мы соотносимся, будучи смертными, рожденными в мир и пребывающими в нем определенное время” [26, с. 427]. Здесь для нас важна мысль Рикера о том, что метафора есть средство выражения бытийного (в отличие от предметного, вещного) содержания, которое открывается в герменевтическом акте понимания. Расщепленной референции присуще “эпохе”, приостановка обыденной описательной референции и задание новых возможностей переописания мира. В результате приостановки, задержки функции референции поэтическое слово привносит в язык те аспекты и качества, которые не могли проникнуть непосредственно в дескриптивный язык и которые могут быть высказаны только благодаря упорядоченному сдвигу привычных значений слов в метафорическом выражении. Поэтому поэтический дискурс продолжает высказывать бытие, даже уходя в себя. Расщепленность референции означает ее неоднозначность, возможность иметь две различные точки зрения в одно и то же время. Приостановка включает работу воображения, функция которого – задать расщепленной референции конкретное измерение, адресуясь к тому, чего нет. Воображение осуществляет схематизацию в кантовском смысле нового предикативного согласования, а этот процесс сопровождается и дополняется ощущениями. Будучи интериоризованными мыслями, ощущения “делают схематизированные мысли нашими” [26, с.430]. Таким образом, “ощущение не противоречит мысли, оно – мысль, сделанная нашей”. Расщепленную структуру имеет как воображение, так и ощущение. Благодаря ощущениям, пишет Рикер, мы “настроены” на аспекты реальности, не выражаемые в терминах объектов, относительно которых осуществляется референция в языке. Таким образом, конечным референтом метафорического выражения выступает “бытие как” вещи, выявленное благодаря “видеть как”.

В более поздней работе (“Что занимает меня последние 30 лет”) [28] Рикер поставил задачу с герменевтических и феноменологических позиций связать теорию метафоры и теорию повествования. Параллелизм между повествованием и метафорой устанавливается не только на уровне дискурса-фразы, но и на уровне протяженного дискурса, поскольку метафорическая операция затрагивает весь контекст повествования. Феномен семантической инновации, присущий метафорическому выражению, является центральной проблемой и для повествования в срезе смысла: живая метафора как новое пространство предикации соотносится с интригообразованием как базисным повествовательным единством, сочетающим разнородные составляющие в интеллигибельную целостность. В обоих случаях инновация производится в языковой среде и опосредуется знаками. Метафора и интрига как бы открывают окна в тайну творческой способности человека и продуктивного воображения; освобождаясь от функции непосредственного описания реальности, они охватывают более глубокие пласты значений и смыслов и выходят к горизонту “жизненного мира” (Lebenswelt Гуссерля). Поэтому для Рикера, как и для Хайдеггера и Гадамера, понимание есть основание бытия человека в мире и его отношения к нему и потому оно первично по отношению к объяснению. Эта позиция роднит его с методологами-антипозитивистами XIX века.

Методологическая дихотомия объяснения и понимания (Erklaren и Verstehen), введенная в философию науки Дройзеном и систематически обоснованная Дильтеем, у Рикера интерпретируется в феноменологически-герменевтически-аналитическом духе. “Основной вопрос” герменевтики “Что значит понимать?” трактуется им как прояснение изначального онтологического понимания, присущего “брошенному в мир” человеку. В силу презумпции первичности бытия-в-мире, фундаментального онтологического разрыва между субъектом и объектом феноменологическая редукция как эпистемологический акт оказывается вторичной. Потому и объяснение, будучи знаковой комбинацией, имеет эпистемологически производное значение уже в силу того, что требует установления дистанции между нами, пребывающими-в-мире, и объектами, о которых мы выносим суждения и которые пытаемся интеллектуально конституировать и подчинить своей воле. Если акт объяснения исходит из сводимости дискурсивных единств к принадлежащим системе языка знакам, то акт понимания состоит в осуществлении дискурсивной операции, лежащей в основе семантической инновации, и постижении той семантической динамики, в результате которой возникает новое семантическое пространство. Сдвиг привычных значений слов в метафоре и инновация в повествовательном вымысле приводят к “переделыванию”, трансфигурации реальности, перемоделированию ее структур. Диалектика понимания и объяснения должна быть осуществлена на уровне имманентного “смысла” текста, что позволяет, по мысли Рикера, избежать, с одной стороны, крайностей иррационализма (в силу отказа от презумпции субъективизма), с другой – позитивистского объективизма в попытке экспликации языковых кодов.

Обосновывая первичность бытия-в-мире по отношению к проекту обоснования, объяснения и конечного установления истины, Рикер приходит к следующему эпистемологическому итогу: “не существует понимания самого себя, не опосредованного знаками, символами и текстами: самопонимание в конечном счете совпадает с интерпретацией этих опосредующих терминов” [28].

Несомненно, феноменологическо-герменевтический подход Рикера к анализу метафоры открывает новые горизонты в исследовании этой проблемы философией языка и в значительной мере противостоит рационалистической модели, преобладающей в картезиански ориентированной аналитике.

Другой пример синтетического подхода - попытка создания Б. Дебатином синтетической метафорологии на базе аналитической философии языка и теории коммуникативной рациональности (“Рациональность метафоры”, 1997) [29] . По мысли Дебатина, теория метафоры, с одной стороны, должна быть фундирована теорией рациональности, выступающей базой для оценки рефлексивного потенциала и коммуникативной функции метафоры. С другой стороны, предполагается анализ современных теорий метафоры, которые позволяют трансформировать и переформулировать историческую традицию в исследовании этой проблемы с позиций так называемого “лингвистического поворота”. Итак, в основу синтетической теории Дебатина положен принцип рациональности метафоры как ведущий и организующий. Основными критериями рациональности с этой точки зрения выступают саморефлексивность и коммуникативность. Рациональность метафоры проявляется прежде всего в так называемом “рациональном предвосхищении”, которое рассматривается как ее фундаментальная функция. Предвосхищение не всегда является неотъемлемым ее свойством - оно выявляется путем критической рефлексии смысла метафоры и ее обоснованности. Из фундаментальной функции предвосхищения вытекают три основные функции, а именно: креативно-когнитивная, нормативная, или мирооткрывающая, и, наконец, коммуникативно-напоминательная, которые раскрываются в аспектах значения, истинности, ориентации, опыта и коммуникации. С точки зрения значения Дебатин ориентируется на широко представленный в аналитике интеракционистско-семантический подход и рассматривает значение метафоры как результат взаимодействия между фреймом высказывания и метафорическим фокусом. В силу того, что референция в метафоре интенсиональна (т.е. зависит от конкретной ситуации и контекста), метафора мыслится им как единство определенного ракурса, с которого рассматривается предмет, и его описания. Это свойство позволяет ей выполнять креативно-когнитивную функцию, выражая новое с когнитивной точки зрения содержание и выявляя новые аспекты значения. Метафора с этих позиций являет собой “как если бы”-предикацию с особого типа референцией предвосхищения.

Исследование метафоры в свете концепции истины ведется с позиций критической рефлексии – по Хабермасу, рефлективного отношения субъекта к тому, что он полагает, делает и говорит. Способность к рефлексии - внутреннему дискурсу разумной дистанцированной от себя самой личности - связана с ключевыми рациональными структурами знания, целевой деятельности и коммуникации. Реконструируя роль метафоры в научном дискурсе (а он в концепции коммуникативной рациональности представляет собой одну из форм аргументации), Дебатин приходит к выводу, что она не ограничивается чисто эвристическими функциями: в форме метафорического переописания она становится конститутивной моделью мышления. Рефлексивный потенциал метафоры заключен в ее структуре “как если бы”. В результате процедур реификации метафора теряет свой статус “как если бы” и тогда становится эпистемологическим препятствием, превращаясь во “вторичный миф”. Прояснение рационального статуса метафоры, таким образом, возможно путем различения метафоры и вторичного мифа, которая осуществляется в процессе герменевтической процедуры, которую Дебатин называет “рефлексивной метафоризацией”, призванной выявить как возможности, так и ограничения метафоры. Таким образом, рациональность метафоры обнаруживается в рациональном дискурсе через соединение очевидности предвосхищения и рефлексивной метафоризации.

Теории метафоры, фокусирующие внимание на вопросах значения и истинности без тематизации культурного и исторического контекстов, как полагает Дебатин, поверхностны и односторонни, поэтому в сферу его рассмотрения входят структуралистские и историко-герменевтические концепции, которые позволяют выявить ориентационную функцию метафоры. В этом пункте Дебатин опирается на философскую традицию исследования языка, идущую от В. фон Гумбольдта, в соответствии с которой представления о вещах формируются внутри некоторого обозначенного языком горизонта значений, сама структура языка воплощает определенное “мировидение”, а мир предстает как система открывающихся в языке отношений. Языковые картины мира, конституирующие и репрезентирующие жизненный мир социума, включают в себя набор культурных метафор, который служит источником нормативного практического знания. Метафора выступает в этом ключе как носитель ориентационной и “мирооткрывающей” функции: она артикулирует и предвосхищает модели практического действия. Будучи глубоко укорененными в теле культуры как непроблематизируемый первичный базис для осмысления мира, фоновые метафоры с помощью процедуры рефлексивной метафоризации могут стать зримыми, видимыми и потому доступными для рациональной рефлексии. “Каким образом метафоры формируют наш опыт?” - этот вопрос переводит исследование метафоры в практическое русло. Основываясь на данных когнитивных наук, эпистемологических теорий и феноменологии, Дебатин приходит к выводу, что метафора устраняет разрыв между опытом и мышлением, воображением и понятием, новым и познанным. Синтетическая и связующая сила метафоры заключена в ее иконичности, благодаря которой определенные сенсорные восприятия интегрируются в значимые констелляции. Этот процесс по природе своей селективен; он позволяет не только осуществить концептуализацию опыта, но и связать прошлый опыт с новым. Метафора, прошедшая через процедуру критической рефлексии, может на рациональном уровне служить средством связи между различными сферами опыта и дискурса.

Построение синтетической метафорологии завершается Дебатином анализом коммуникативно-напоминательной функции метафоры, который осуществляется на базе соединения прагматистского подхода аналитики и теории коммуникативного действия Хабермаса. Истинная природа метафоры, как полагает Дебатин, коренится в ее способности обеспечивать понимание (в смысле Verständigung у Хабермаса), т.к. обращается к фоновому, предпосылочному знанию (Hintergrundwissen, по Хабермасу), вызывая его к жизни и напоминая о нем. В этой своей ипостаси метафора соединяет эксплицитное и пропозиционально выраженное знание с неявным и холистским, целостным знанием. Обращаясь к неявному знанию, метафора позволяет присоединиться к общему значению. Таким образом, она выступает условием ориентации значения на понимание в акте коммуникации. А понимать выражение, по Хабермасу, – “значит знать, как его использовать, чтобы с кем-нибудь о чем-нибудь договориться” [30], то есть достигнуть рационально мотивированного соглашения между участниками коммуникации. Здесь роль критической рефлексии состоит в том, чтобы предотвратить использование метафоры как средства манипуляции и выявить правомерность и обоснованность ее использования в коммуникационном процессе, в континууме диалога между говорящим и слушателем. Метафора служит “семантическим центром притяжения”; значение живой метафоры не предопределено, но всегда является результатом интерпретативного и коммуникативного конструирования и рефлексии. А интеллектуальная конструкция смысла, в свою очередь, обусловлена актом коммуникации, направленной на взаимопонимание. Для нас в теории Дебатина важно подчеркивание этой внутренней связи между когнитивным и коммуникативным измерением метафоры, дополненное идеей Хабермаса о том, что структура языка постоянно обновляется посредством практики взаимопонимания (Verständigungspraxis). Суть метафоры, прошедшей через критическую рефлексию, состоит в том, что она создает метафорическое переописание, которое, с одной стороны, выявляет случайность, непреднамеренность старых языковых игр и привычных метафор, а с другой – предлагает новые категории, которые также обнаруживают свою случайность. Метафорическая рефлексия не устраняет случайности, но обеспечивает специфический постмодерновый способ сделать осознанной случайность языка, существования, истории, расширяя горизонты понимания и обеспечивая возможность проникновения в иное, отличное, другое.

Как видим, точками роста как в становлении метафорологии, так в изучении проблемы места, роли и функций метафоры в пространстве научного дискурса становятся те исследовательские проекты, в которых преодолевается односторонность логико-семантического, лингвистического, психологического и других узкодисциплинарных подходов на основе кросс-культурного и полидисциплинарного взаимодействия, особенно в контексте формирующейся постнеклассической эпистемологической парадигмы.



Литература

18. МакКормак Э. Когнитивная теория метафоры // Теория метафоры. - М.: Прогресс, 1990.

19. Pepper Stephen C. The Search for Comprehension, or World Hypotheses // The Nature of Philosophical Inquiry, ed.by Joseph Bobik. - Notre Dame: University of Notre Dame Press, 1970.

20. Pepper S. Metaphor in Philosophy // The Journal of Mind and Behavior. Vol.3. Nos.3 and 4, summer/autumn, 1982. Pp. 197-206.

21. Ортега-и-Гассет Х. Две великие метафоры // Теория метафоры. - М.: Прогресс, 1990.

22. Boyd, Richard (1979): Metaphor and Theory Change. What is "Metaphor" a Metaphor for? In: Metaphor and Thought. Ed. Ortony. Cambridge: Cambridge University Press 1979, Pp. 356-408.

23. Gentner, D. Structure-Mapping: A Theoretical Framework for Analogy // Cognitive Science, 7 (1983). – Pp.155-170.

24. Gentner, D., Wolff, P. Alignment in the Processing Metaphor // Journal of Memory and Language, 37 (1997). – Pp. 331-355.

25. Gentner, D., Wolff, P. Metaphor and knowledge change // Cognitive dynamics: Conceptual change in humans and machines. - Mahwah, NJ : Lawrence Erlbaum Associates, 2000. - Pp. 295-342.

26. Рикер П. Метафорический процесс как познание, воображение и ощущение // Теория метафоры. - М.: Прогресс, 1990.

27. Рикер П. Живая метафора // Теория метафоры. - М.: Прогресс, 1990.

28. Рикер П. Что меня занимает последние 30 лет // Историко-философский ежегодник '90. - М.: Наука, 1991, с. 296-316.

29.Debatin Bernhard. Die Rationalität der Metapher. – Berlin; New York: de Gruyter, 1995. - 381 p.

30. Цит. по: М. Соболева. К концепции философии языка Юргена Хабермаса // Логос. – 2000. – №2. – с.99.

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку