CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная arrow Подшивка arrow 2004 arrow Теоретический журнал "Credo" arrow Эссеистический дискурс "философской" истории эпохи Просвещения,А.Ю.Соломеин
Эссеистический дискурс "философской" истории эпохи Просвещения,А.Ю.Соломеин

А.Ю.Соломеин,

кандидат исторических наук

Эссеистический дискурс «философской» истории эпохи Просвещения

Новаторство историографии эпохи Просвещения отмечается каждый раз, когда о ней заходит речь. Изо всех новаций, постоянно указываемых в комментаторской литературе, внимание автора на этот раз привлекла просветительская “философская” история. Пожалуй, впервые в истории исторической науки не просто отдаются предпочтения вечным неизменным принципам и ценностям перед единичными, быстротечными фактами мира исторического (такое случалось и прежде), но и происходит прямое противопоставление истории нарративной и прагматической, с одной стороны, и “философской” истории – с другой.

Разумеется, философская история не тождественна историософии (хотя просветительская историография очень серьёзно и осознанно разрабатывала свою философию истории). Философичность просветительской истории заключалась не в игнорировании конкретных фактов и последовательности событий, а в магистральном стремлении открыть универсальные основания, обуславливающие жизнь мира исторического, его связи и закономерности. Однако, метафизический характер мировоззрения эпохи Просвещения делал мир исторической эмпирики не объектом для исследования, в ходе которого бы открывались эти общие основания, а иллюстрацией, демонстрирующей их действие на историческом материале. В таком случае подробное событийно-историческое повествование становилось излишним. Главное для историков-просветителей было вскрыть всеобщие универсальные закономерности на наиболее ярких примерах, показать существенные взаимосвязи фактов и событий. Все второстепенное и незначительное следовало отмести. Проблема сбора фактов не нова в историографии, но именно эпоха Просвещения подходит к ней осознанно, делает её одной из главных в исторической науке, и на основе её создаёт новый подход к истории - излагать историю “в общем” (en generale). Так, например, Вольтер – один из основателей и ярых пропагандистов подобного метода, трактовал его следующим образом: “Эта манера обучения уже хорошо испробована для множества лиц, которые, не имея времени консультироваться со множеством книг и деталей, легко формировали для себя общую картину мира”1 .

В связи с этим перед историками-просветителями вставала задача выработать новый способ описания истории, который бы не столько повествовал о событиях и конкретных фактах, сколько рисовал бы образ различных эпох и течения истории. Как охарактеризовал “Опыт о нравах” - свой основной исторический труд Вольтер: “Это не книга хронологии или генеалогии. Их имеется предостаточно. Это есть картина веков...”2 .

Тем не менее, изложение истории “в общем” не представляло из себя физиогномики исторических эпох. Философская история подразумевала наличие фактического материала и раскрытие, стоящих за данными фактами, причин и закономерностей. Именно сочетание, компоновка этих двух сфер (фактологической и концептуальной) порождает общий образ истории. Подобная манера историописания нашла своё выражение в жанре “общей истории”, область которой была показательно определена у Мабли следующим образом: “...если вы, естественно и в какой-то мере инстинктивно, обращаясь к Титу Ливию, остановили своё внимание на тех особых чертах, кои послужили к раскрытию и складыванию римского гения, если законы обладают для вас притягательной силой, если перевороты, произошедшие в эпоху Республики, натолкнули вас на размышления, не сомневайтесь более – вы можете браться за общую историю”3 .

Однако, нужно заметить, что философская история эпохи Просвещения (т.е. история, строившаяся на просветительских принципах и ориентирах) отнюдь не ограничивалась версией “общей истории”. Наряду с ней просветительская историография представлена трудами, обращенными преимущественно к событийной истории, но, тем не менее, также построенных на просветительской программе философской истории. К таковым можно отнести сочинения Робертсона и Гиббона. Их своеобразие особенно чувствуется в сравнении с Вольтером – наиболее ярким представителем “общей истории”. Как писал академик Е.А.Косминский: “Английские историки предпочитают рассказ анализу, они повествуют занимательно, прагматически, но довольно бесцветно. У них в большей степени сохранились старинные приёмы исторического изложения, от которых совершенно отказался Вольтер в “Опытах”, не говоря уже о Кондорсэ”4 . И Гиббон и Робертсон практически не стремятся окинуть взглядом эпоху, увидеть ее единый ансамбль. Их повествование предметно, практически лишено рассуждений отвлечённо-полемического характера. Последовательность и методичность, привязка к фактам, нелюбовь к общим местам – таков характер их работ.

“Общей истории”, напротив, присуще стремление сконцентрировать содержательную составляющую исторического процесса, но не в виде некоего лаконичного резюме. Выделенное смысловое содержание, в свою очередь, рассеивается по всему повествованию, по всему полю эмпирического материала. И происходит это подобно тому, как определялось у Мабли: “...при сочинении общей истории необходимо уже с самого начала показать то, к чему историк хочет привести читателя, равно как и все частные подробности, каковые дали бы понятие о взаимосвязи всех событий, когда последующие перевороты являются порождением былых времён”5 . Таким образом, смысловое пространство “общей истории” образуют две разнонаправленные тенденции. С одной стороны – естественный ход развертывания причины в следствии (или серии следствий), а с другой – своего рода перебрасывание следствия, то есть результата, в исходную точку-причину. Это позволяет актуализировать сразу обе значимые точки процесса (причина-следствие), сделать их равноправно определяющими смысловое пространство истории, слить их в единую общность – общность единого исторического образа.

Можно сказать, что в просветительской историографии “общая история” оказалась наиболее концептуальной ее частью, не потерявшей в тоже время своей связи с эмпирической составляющей исторического процесса. В этом смысле “общая история” перекликается с теоретическими работами просветителей, раскрывающими смысл и задачи исторической науки (Болингброк, статьи из “Энциклопедии” и т.д.). Сюда можно отнести и Гердера, поскольку его “Идеи к философии истории человечества” ближе к “общей истории” нежели к историософии (кстати, введение к “Опыту о нравах” у Вольтера также озаглавлено “Философия истории”).

Каким же образом вырисовывался просветителями общий образ истории, возникающий на стыке эмпирического материала и всеобщих законов? В основе обобщённого восприятия истории, да и мира вообще, для XVII-XVIII вв. лежит универсальный образ мира-механизма. Если до утверждения механицизма в качестве господствующего стиля мировоззрения в восприятии вселенной доминировало её качественное понимание (следовательно, обобщение строилось на ее качественных, субстанциональных характеристиках), то в механистической картине мира, основанной на признании однородности пространства, качественное понимание теряло свою актуальность. На смену ему приходило количественное. В мире же, где качественное многообразие сводилось к его количественным характеристикам, традиционные методы обобщенного рассмотрения должны были либо претерпеть значительную трансформацию, либо замениться новыми.

Понимание проблем, связанных с обобщённым видением мира, невозможно без учёта мыслительной традиции обобщения в европейской культуре, воплощенной метафизикой и, шире, риторической ориентацией самой европейской культуры от античности до начала XIX в. Архетипичным моментом, лежащим в основе европейской культуры, является представление о развёртывании мира из единого, универсального начала. Соответственно, универсальное должно было мыслиться как тождественное самому себе, а окружающий мир различных явлений и вещей – как имеющий единую основу. Отсюда проистекала доминанта общего над частным, что стало также одним из главных положений метафизики. Всякая же риторическая процедура в данной системе представляла собой подведение частного явления под общие места, являлась средством “упорядочить, систематизировать пестроту явлений действительности, сделать эту пестроту легко обозримой для рассудка...”6. То есть риторика делала доступной всю полноту информации (и абстрактно-теоретический и эмпирический срезы)7.

Риторическая культурная традиция на протяжении всего своего развития, попадая в контекст различных культурных парадигм, получала различные модификации. Так для XVII-XVIII вв. было характерно разведение, расторжение генерализирующего и индивидуализирующего начал. Общее по-прежнему, не теряя своего главенствующего положения, становится посторонним частному: выше него, но вне его8.

В механистической картине мира эта ситуация проявлялась следующим образом. Механицизм, разворачиваясь в сфере последовательно-линейного детерминизма и локальных событий, выдвигал на первый план мир единичного, частного, индивидуального. С другой стороны, вопросы космологического плана в механицизме трактовались традиционно метафизически, например – теория первотолчка, понятия абсолютного времени и пространства, абсолютность законов мироздания. Тем не менее, мир частного оказывался предоставленным самому себе, и его изучение становилось возможным без ссылок на метафизические области. Таким образом, оба слоя бытия - и универсальный, и индивидуальный могли рассматриваться автономно друг от друга, а картина мира в целом оказывалась разомкнутой. Мир индивидуального и частного, состоящий из качественно-однородных тел, оказывался атомизированным и децентрированным.

В такой ситуации обобщение могло идти двумя путями. Первый – это обобщение поля локальных тел и событий метафизическими суждениями, т.е. видение частной ситуации как проявления действия общего закона. Второй - охватом децентрированного мира индивидуального, не сводимого в своих собственных границах к какому-либо знаменателю, через обобщение, которое схватывает количественное как совокупность, не ассимилирующую единичное в сумме, но развёрнутую в некоем поле.

В просветительской философской истории наблюдаются оба подхода. Первый воплощается в понимании истории как философии обучающей на примерах. Второй реализуется в целях и предпочтениях общей истории. Также эти подходы отражаются и на образе общего. Первый подход выражается в том, что реальное проявление общего в исторических текстах встречается в виде просветительских максим метафизического и морально-риторического универсализирующего характера. Стоящие над- и вне- по отношению к эмпирическому полю единичных фактов, они сами по себе имеют неколичественный характер и, в отличие от эмпирики, внеположены времени и пространству.

Во втором случае общее может подаваться через эмпирику. Общее здесь выступает как полнота всего частного, отдельного, взятого вместе. Поэтому, с одной стороны, оно воспринимается неразрывно с эмпирикой, с частным; а с другой - разомкнутость частного и общего до конца не преодолевается. Это происходит в силу того, что общее, являясь результатом совокупности частного (причём совокупности децентрированной), осуществляется только в полноте индивидуального. Оно оказывается некой рамкой, пределом частного. То есть, последовательной взаимосвязи между отдельным, уникальным, явлением и общим не выстраивается.

Таким образом, общее предстаёт в качестве двойственного феномена, который в качестве некоей метафизической доминанты объединяет эмпирику, равно выражаясь во всех её сферах и единичных явлениях. При этом, не представляясь в отрыве от конкретно-эмпирического, оно окончательно осуществляется в нём, видится и определяется от частного, через его совокупность, децентрированно растекаясь в этой совокупности частного.

Тем не менее, существует одно обстоятельство, на которое в этом вопросе нельзя не обратить внимание. Речь идёт о способах репрезентации полноты бытия, как полноты всего индивидуального, в исторических текстах. Для историков-просветителей отнюдь не требовалось фактически представлять весь массив исторической эмпирики в своих трудах. И программные их заявления, и содержание их исторических сочинений показывают не столько стремление просто представлять полноту единичного, сколько задавать линию рассуждения и воображения у читателя. Реальность не скрупулезно описывается, но концентрируется возле принципиально важных точек бытия. По утверждению Мабли, “...мельчайшие подробности интересны в общей истории, когда они дают понятие о том, как развивались образ правления, законы, характер и нравы народов или в чём причина того, что подвергались они некоторой порче. Не менее занимательны они и в частной истории, если способствуют раскрытию причин или несчастного исхода. Но всё, что не служит этому, должно быть безжалостно отброшено”9.

Только ориентируясь на эти нормы, идёт нередко прихотливый, а то и сумбурный поток информации, столь характерный для стилистики просветительских (особенно французских) трудов. Таков, например, характер сочинений Вольтера, наиболее яркого представителя этого течения, определяемый как “сочетание раблезианского сенсуалистического полихроманизма с рациональным чертежом”10. При этом хочется подчеркнуть - “рациональный чертёж” не выступает здесь как некий стержень, украшенный и расцвеченный нагромождением фактического материала. Нет – это отнюдь не чёткая линия, по которой строго идёт автор, а скорее ориентир, относительно которого он погружается в необозримое динамичное многообразие вещей, отдаляясь от него в море фактов и приближаясь к нему вновь.

Более того, таким “чертёжом” может служить не только некая схема повествования, фиксирующая “общую картину”. Им может также выступать какая-либо проблема, полемическая или пропагандистская цель и т.д. Относительно подобного принципа Э.Ауэрбах отмечал в качестве присущего для него метода “крайнее упрощение всех проблем”. “У Вольтера, - продолжает ученый, - быстрота, или почти что, можно сказать, проворство, служит упрощению. Упрощение почти всегда достигается сведением проблемы к антитезе, ясному и понятному противопоставлению в вихре стремительного и весёлого рассказа черного и белого, теории и практики и т.д.”11.

При этом, подобный “рациональный чертёж” (т.е. классицистская сдержанность, гармония и рациональность), нормы и ценности не предстают сами по себе в абстрактном и схематизированном виде, а подаются через эмпирику. Их классицистская чёткость размывается в фактах и деталях. В результате общее пространство мира локальных индивидуумов, единичных событий и фактов схватывается в достаточной мере полно и разносторонне, но при этом наблюдатель не подавляется и не теряется в ошеломляющей эмпирической избыточности. Обилие, “раблезианское нагромождение” частностей, деталей не представляло полноту частного и единичного как таковую, а отсылало к ней, то есть, было скорее интенцией.

Таким образом, здесь наличествует понимание общего как свода всего отдельного, представленного через этот свод; но фактически данная в тексте эмпирика не исчерпывает собой этой общности. Этого и не требуется, достаточно схватить основное, задать направление рассуждения или представления. При выявлении основных моментов общая картина делалась в перспективе понятной и дополняемой в деталях, то есть в принципе могла быть уточнена и продолжена. Как далеко мог пойти в этом отношении автор, либо вдохновлённый им читатель – это зависело от желания и целеустремлённости. Полнота и исчерпаемость представляемой картины были заложены в потенции окончательного развёртывания заданного в тексте направления, в отсылке. Следовательно, общее имело подвижный, изменчиво-текучий облик, учитывая принципиальную открытость и дополняемость представленных перечней индивидуального.

Подобное восприятие общего, его репрезентация в картине “общей истории”, естественно, потребовало новых методов описания и изложения. Если способы обобщения исторической действительности реализовывались преимущественно при помощи риторических процедур, то подвижность, открытость образа общего получила своё выражение через литературную практику жанра эссе.

Основоположником эссе как особого литературного жанра явился Мишель Монтень, реализовавший его в своих “Опытах”. Сам термин эссе (франц. essai) может переводиться как опыт, попытка, проба, набросок, очерк и происходит от латинского exagium - взвешивание. Формально эссе можно определить как жанр философской, литературно-критической, биографической, либо публицистической прозы. Основными признаками эссе являются свободная композиция, подчеркнуто индивидуальная позиция автора, отсутствие претензий на исчерпывающую трактовку предмета. Эссе предполагает новое, субъективно окрашенное слово, образность и афористичность изложения, установку на разговорную интонацию и лексику12.

Какие же черты эссеистики обнаруживаются в просветительской “общей истории”. В первую очередь здесь следует отметить свободную композицию построения ряда исторических текстов. В качестве примера возьмём одну из глав “Опыта о нравах” Вольтера, у которого эта черта выражена особенно ярко. Речь идёт о главе “Вавилоняне, ставшие персами”13.  В качестве основных сюжетов, затрагиваемых здесь, выступают сообщения Геродота и Ксенофонта о Кире и их критический анализ, зороастризм и сосуществование с ним политеизма, сообщения античных авторов о храмовой проституции и поверьями, связанными с инцестом у персов. Надо отметить, что данные сюжеты и способ их подачи имеют достаточно разнородный и разноуровневый характер. Другими словами, сюжет посвящённый Киру дан не в виде рассказа о самом царе, а через раскрытие недостатков трудов Геродота и Ксенофонта (разумеется, с просветительской точки зрения), сообщавших о Кире. Проблема достоверности их сочинений служит переходом к сюжету о зороастризме: “Я остерегаюсь рассматривать роман Геродота и роман Ксенофонта касательно жизни и смерти Кира, но я замечаю, что парфяне или персы придерживались бывшего среди них шесть тысяч лет назад Зороастра – пророка, который учил их быть справедливыми и почитать солнце, как древние халдеи почитали звёзды в обсерваториях”14. После чего кратко очерчивается зороастризм и выделяется его нравственное и философское значение в историческом развитии человечества. “Перейдём к обычаям чисто человеческим”15, - поднимает новую тему Вольтер, – сюжет о храмовой проституции и сакрально-магическом кровосмешении. Однако вновь в данном случае французский историк касается этих фактов не как таковых, но лишь сквозь призму полемики и опровержения сообщений античных авторов.

В рассмотренном примере различные сюжеты, затрагивающие разные темы, неравноценные в плане поднятой проблематики, сопоставлены друг с другом в тексте без каких бы то ни было оговорок и поданы в одном качественном ряду. Мысль автора скользит по фактам и проблемам, свободно переходя от одного к другому. Переходы осуществляются на уровне случайных ассоциативных связей, внешне они не подчинены никакому плану, но обусловлены некой смежностью соположенных в тексте тем и сюжетов. Причём следует отметить, что подобная практика действует не только на уровне крупных смысловых блоков, но и на более мелких уровнях.

Таким образом, в просветительской (в данном случае у Вольтера) “общей истории” реализуется свойственная эссе свободная композиция произведения. К тому же следует отметить, что подобные прихотливость и даже непредсказуемость развития авторского повествования являются воплощением рассматриваемых качеств эссе вообще, а не его частным случаем в той или иной области, либо в произведении. Подобное свободное течение хода мыслей мы встречаем и у основателя жанра – Монтеня. Исследователями его творчества отмечалось: “При первом знакомстве с “Опытами” бросается в глаза необычность замысла этой книги, не подчиняющегося как будто никакому определённому плану. В масштабе всего произведения нельзя было усмотреть ни хронологической последовательности в описании событий, ни последовательности логической при переходе от одной темы к другой. На уровне отдельных глав – ни строго выстроенного развития мысли, ни даже соответствия названия главы её основному сюжету”16.

Следующей чертой, определяющей эссеистику как жанр, является подчеркнуто личная позиция. И дело не только в том, что авторское “я” непосредственно присутствует в тексте. Подобное допускается и в иных жанрах. Но эссеистика придаёт “я” некую экзистенциальную напряженность, и существует обстоятельство, для прояснения которого позволим себе опереться на идеи, высказанные В.В. Максимовым в его статье “Эссеистический дискурс”: “... “жанровую сущность” эссе определяет экзистенциальная ситуация, возникающая в результате сопряжения двух ценностно-смысловых перспектив – жизни и смерти. Но нельзя не увидеть и другого: сама эта экзистенциальная ситуация обрабатывается дискурсом как-то слишком спокойно”17. Показательно это качество проявляется в просветительской “общей истории”, где сочетание напряжённо личной исходной точки соседствует с отстранённой серьёзностью науки. Речь в данном случае идёт не о сциентистском идеале объективности, а о стереотипе некой “сухости” науки, либо мудрой беспристрастности с ней связанной. В этом отношении показателен спокойный и глубокий тон И.Г. Гердера (эссеизм Гердера не раз отмечался в комментаторской литературе) в предисловии к “Идеям к философии истории человечества”. Он писал: “Если книга, которую автор представляет своим читателям, содержит пусть не им первым изобретённые (много ли изобретёшь в наши дни, по-настоящему нового!), но по крайней мере им обретённые и усвоенные идеи, с которыми он на протяжение долгих лет сжился словно с неким сокровищем души и сердца, то, будь книга хорошей или дурной, автор в руки читателей отдаёт частицу своей души”18.

“Я” Вольтера в несравненно меньшей степени несёт на себе отпечаток позиции погруженного в размышления мудреца, ставших его миром, его бытием. Авторское “я” у Вольтера - это скорее “я” литературного критика - полемиста, спорщика и острослова. Но и у него мы встречаем прорывы глубоко личных мотивов, связанных с его произведением, с предметом изложения. Так, в заключении “Опыта о нравах” он вспоминал, что его труд “...был затеян, чтобы примирить с исторической наукой одну известную даму”19. Здесь Вольтер обращался к образу покойной к тому времени маркизы дю Шатле - его близкого друга, единомышленника и возлюбленной. Этот мотив несколько раз всплывает в данном произведении и связан к тому же с программным обоснованием характера общей истории: “Вы хотели, чтобы философы писали древнюю историю, потому что вы хотите читать по философски (en philosophe). Вы искали только полезные истины, но имели почти везде, говорите вы, только бесполезные ошибки... попробуем отыскать несколько драгоценных памятников под развалинами столетий”20.

Личная вовлечённость автора в свои философские размышления (и что самое главное - подчёркивание этой вовлечённости) важна для нас с точки зрения взаимоотношений эссе и “общей истории”, а также личных, приватных позиций автора и общезначимого, публичного характера его произведения. Для эссеистики сущностно важным оказывается не просто выраженная личная позиция автора, то есть частная ориентация адресанта, но и частная ориентация адресата - читательской аудитории. Таким образом, коммуникативный диапазон разворачивается в интимном кругу вкусов и предпочтений друзей и единомышленников. Автор, размышляет Гердер, “не просто открывает, чем занят был дух его в известные периоды времени, при известных жизненных обстоятельствах, что за сомнения обуревали его в жизни и как он их разрешал, что его подавляло и что ободряло, но он рассчитывает также (иначе что за прелесть заделываться в сочинители и неукротимую чернь одаривать заботами своей души?), он рассчитывает на немногих, быть может, даже очень немногих людей, чьи сердца бьются в такт с его сердцем, кому в странствии по лабиринту лет стали дороги такие же или похожие представления”21.

Не смотря на приватную плоскость, в которой разворачивается эссе, оно оперирует общезначимыми темами и областями. Тематика эссе обращена по преимуществу к мировоззренческим, философским вопросам, она апеллирует к общезначимым культурным смыслам и знанию (наукам, текстам, теориям, мыслям и т.п.). Однако, парадоксальность эссеистики состоит в переворачивании классической ситуации, характерной для риторической ориентации европейской культуры. Область универсального, общепризнанного, общего дробится, атомизируется, превращается в повод для частного, случайного замечания, попадает в плоскость мира уникального, индивидуального, неупорядоченного. Если вспомнить о месте метафизики в риторической культуре, то мы оказываемся перед совершенно уникальным моментом в европейской культуре. В пространстве эссе происходит не просто эмансипация индивидуального начала, но тенденция получает дальнейшее развитие: идёт ассимиляця общего частным. Получается, что тот слой универсума (индивидуальное, частное и т.п.), который традиционно репрессируется в европейской культуре, становится доминирующим в эссеистике. Причина, вероятно, кроется в общекультурной ситуации, в которой возникает эссе. Творчество Монтеня – основоположника, изобретателя жанра, рождается на стыке двух культурных эпох: Ренессанса и барокко. Барочные черты у Монтеня проявляются в кризисности настроения, утрате ощущения гармонии мира, потере связи общезначимого, универсального и отдельного, эмпирического. Похоже, именно эти обстоятельства обусловили вышеописанный характер эссе, заложили данную тенденцию, которая реализовывалась позже, уже в иных историко-культурных контекстах.

Однако, данные соображения нуждаются в определённых уточнениях. Доминирование приватного, отдельного в эссе нельзя абсолютизировать. Следует напомнить, что несмотря на все модификации риторико-метафизический культурный комплекс на протяжении своего существования сохранял, в качестве одной из главных черт, приоритетное положение общего, генерализирующего. Период XVII-XVIII вв. явился временем кризиса, последним этапом существования риторической культуры22, но никак не временем сознательного разрушения метафизики. По замечанию С.С. Аверинцева, уникальность данной эпохи состоит в сосуществовании, тесном переплетении двух культурных течений (старого риторического и нового рационального) в культурной практике23. Эссе же реализовывало свой сущностно-приватный характер через выразительные стилистические приёмы, поскольку господствующая культурная парадигма эпохи не могла дать иных (содержательно-концептуальных, теоретических) подходов. Неслучайно, что и философская история эпохи Просвещения и такое её важное направление как общая история использовали жанр эссе при создании исторических трудов. Внимание к миру исторического (уникальному, единичному, подвижному, да к тому же, схваченному в своих сущностных чертах) наталкивалось на метафизический способ мышления, мешавший адекватно понять природу мира исторического. Поэтому историческая наука эпохи Просвещения, не имея теоретической основы для выражения особенностей исторического мира, например, в виде диалектики, делала это другим способом – через жанровые особенности эссе.

Нелишнее отметить, что здесь мы наблюдаем разнонаправленность притязаний индивидуального, приватного, с одной стороны, и традиционного доминирования общего - с другой. Пространство эссе определяется столкновением и взаимопроникновением-протеканием этих двух начал как равноправных и вольно соположенных. Здесь вновь просматривается аналогия между эссе и общей историей. Но если “общая история” осуществляет слияние и сопоставление различных начал, нарушая семантику линейной последовательности процесса, то эссе нарушает иерархичность структуры.

Следующей чертой эссе, мимо которой нельзя пройти, является отсутствие стремления к исчерпывающей или определяющей трактовке. В “общей истории” соответствие этому находится в открытости, незавершённости образа общего, о которых говорилось выше. Интересно здесь актуализируется значение эссе как опыта. Центральный исторический труд эпохи Просвещения, принадлежащий перу Вольтера, не просто носил название “Опыта о нравах”, но и абсолютно осознанно отделялся автором и его современниками от трудов, излагающих всеобщую, всемирную историю. Так Мабли подвергался критике за некорректную интерпретацию исторических произведений Вольтера. Гюден де ля Брейнери писал: “Аббат де Мабли, великий наставник историков, разумеется не так плохо осведомлён, чтобы не знать разницы между всемирной и общей историями, между историей и простым опытом”24. Сам Вольтер также настаивал, на том, что его произведение носило характер попытки, очерка25. Открытость и дополняемость своего произведения и излагаемых в нём теорий подчёркивал также и Гердер26. Таким образом, мы видим не просто соответствие теоретических задач (охватить общий образ истории, с его открытостью к дополнениям, уточнениям) и формы их выражения (эссе), но и рефлексию этого момента современниками, осознанный выбор эссе в качестве наиболее подходящего для этих задач жанра.

Специфика открытости образа общего способна реализовываться именно в жанре эссе не только благодаря стилистическим особенностям эссеистики, но и благодаря онтологической основе эссе – ситуации опыта. Анализируя категорию опыта Х.-Г. Гадамер указывает на тесную связь отдельного, приватного в опыте и открытостью, дополняемостью опыта. “Опыт, - писал он, - всегда актуализируется лишь в отдельных наблюдениях. Его нельзя узнать в заранее данной всеобщности. В этом коренится принципиальная открытость опыта для нового опыта”27. Однако, исходя из расуждений Гадамера, ситуация опыта отнюдь не устраняет всеобщего, не игнорирует проблему общего. Специфика и сущность опыта заключаются в том, что общее репрезентируется опытом, познается только внутри него самого, а не через резюме, обобщение результата опыта. Так и в отношении “опытов” Монтеня замечалось, что они не подводят итогов самонаблюдения авторов, “не призваны дать некую афористическую выжимку из них; они выступают как воплощение, запечатление в слове самого хода и метода наблюдения”28. Всеобщность опыта заключается, по мысли Гадамера, в открытости опыта, который получает значимость вплоть до нового опыта29. Новый же опыт меняет характер общности, увиденной до этого момента. Отсюда – динамичность эссе, динамичность мысли и изложения в общей истории, их постоянная устремленность вперед. Но последняя точка опыта, последний факт, последнее высказанное соображение по какому-либо поводу ретроспективно (поскольку опыт линейно растянут во времени) определяет восприятие общего, его образа. При этом опытная внутриположенность не разрушается. Возникает ситуация, определенная как исходное содержание “опытной” ориентации я-в-мире: “быть внутри чего-то и быть с другим”30.

Интересно, что открытость эссе приходит в определенное противоречие с требованием научной (историческое познание) и эстетической (жанр словесного творчества) традиций. Гадамер указывал на наличие неснимаемого противоречия “между опытом и знанием, а также теми наставлениями, которые дает всеобщие, теоретическое или техническое знание”31. Причину этого он видел в том, что диалектика опыта “получает свое подлинное завершение не в каком-то итоговом знании, но в той открытости для опыта, которое возникает благодаря самому опыту”32. Эстетическая традиция предполагает завершенность мира бытия произведения, в котором ориентируется его герой33. Таким образом, эссе, отсылая нас и к той и к другой традиции, не становится ни тем, ни другим, а также не их синтетическим вариантом. Его можно определить как своего рода бифуркацию, учитывая открытость эссе и возможную эволюцию идей, тем, образов, содержащихся в нем, в сторону той или иной традиции. Так, например, “общая история” в эпоху Просвещения, столь ярко и обаятельно представленная творчеством Вольтера, практически теряет все черты эссеистики (открытость, подвижность, непредсказуемость; приватный акцент, на фоне метафизических, генерализаторских приоритетов, характерных для парадигмы эпохи) в “Эскизе картине истории прогресса человеческого разума” Кондорсэ. Опыт сменяется эскизом, схемой. Своего рода итоговость этой работы Кондорсэ и для просветительской историографии, и для идеологии Просвещения вообще, наводит на определенные размышления о характере и развитии исторической науки эпохи Просвещения.

И, наконец, последнее свойство эссе, которое сделало данный вид творчества сущностно связанным с характером и задачами общей истории. На этот раз речь пойдёт о влиянии риторики на содержательно-смысловую структуру эссеистики и “общей истории”. В.В.Максимов отмечал, что эссеистика теоретически осознала себя на излёте эпохи риторической культуры и являлась оригинальной попыткой метариторического синтеза. К тому времени риторическая традиция осуществлялась в двух вариантах: античная риторика, описывающая мир как тело (мир-структура), и средневековая, описывающая мир как становление (мир-процесс). “Безусловно, - отмечает автор, - столь разные риторические парадигмы сложно соотнести в одном событийном контексте, но такие попытки в истории культуры были...”34.  Исходным моментом здесь был “авантюрный хронотоп”, который позволял актуализировать не целое жизни или героя, а отдельное положение в общем событийном ряду, в которое может попасть любой человек, находящийся как бы в зазоре между миром-как-структурой (космос) и миром-как-процессом (история)”35. Таким образом, по мнению автора, эссе “позволяет соотносить разные типы отношения к бытию”36.

Слияние, сопоставление структуры и процесса, статики и динамики характерно и для просветительской “общей истории”. “Общая история”, как всякое научное знание эпохи Просвещения, несла на себе отпечаток проекта “всеобщей науки о порядке”, рамки которой, по утверждению Фуко, образуют “...матезис как наука о вычислимом порядке и генезис как анализ образования порядков, исходя из эмпирических последовательностей”37.  То есть, матезис упорядочивает простые элементы, помещая эти порядки в системе одновременности поля таблицы, а генезис предполагает последовательность серии, распределяя знание хронологически – в течении времени38. В просветительской “общей истории” данный подход реализовывался в сочетании двух способов подачи эмпирического материала – диахроническом и синхроническом. Диахронический предполагает изложение истории как процесса, где факты и события связаны механистически детерминированными каузальными отношениями. Синхронический, впервые осуществлённый Вольтером, описывает прошлое как состояние обычаев, законов, образа правления и т.п. различных стран и регионов на одном временном отрезке. Причём оба этих способа могут сочетаться и автор переходит от одного к другому в описанной выше нестройной, неожиданной манере эссеистики.

Помимо этого слияние статичного и динамичного планов происходило и на уровне фундаментальных оснований просветительской истории. Речь идёт об апориях исторического научного знания. С одной стороны, история по самой своей природе обращена к сфере текучего, изменчивого, а с другой - она, как наука, должна раскрывать закономерности мира, т.е. постоянное, неизменное39. Отсюда видно, что содержательно-смысловая структура и в эссеистике, и в “общей истории” просветителей базируется на сопряжении двух планов бытия: статики и динамики, структуры и процесса, Космоса и Истории.

Из всего вышесказанного вытекает, что место эссе и его внутреннее пространство во многом определяются сопоставлением, сопряжением различных начал. Начала эти взаимно организуются в бинарных оппозициях: общее и особенное, общезначимое и приватное, интеллектуально-рассудочное и художественно-эмоциональное, структура и процесс, завершенное и становящееся, внеположенность и вовлеченность и т.д. эссеистика непросто связывает и взаимно организует эти начала, которые в дуалистической европейской культуре традиционно противопоставлены друг другу. Она выполняет данную задачу весьма специфичным образом, который обусловлен её сущностно маргинальным характером. То есть, эссе всегда существует “между”, оно объединяет противоположности не в синтезе, а в сопряжении. Иначе говоря, эссе не стремится разрешить эту ситуацию, более того, эссе требует окончательной нерешенности и постоянного разрешения. Именно здесь коренится возможность эссе реализовать не реализуемые в данной эпистемологической ситуации, но имеющихся у тех или иных авторов культурные, познавательные и другие интуиции. Сама изоморфность жанрово-стилистических особенностей эссе и той динамической, дискретно-механистической картины мира позволяет рассматривать эссе как особую дискурсивную стратегию, которая позволяла преодолевать доминирующие классические и «геометрически» очевидные постулаты европейской интеллектуальной традиции соотношения части и целого, основанные на завершенно дедуктивных моделях построения теоретического знания.

В рамках просветительской историографии эссеистика оказалась тем жанром, той дискурсивной практикой, которая позволила осуществить нерешенный (нерешенный как форма познания, форма мировосприятия) проект адекватного отражения и понимания мира исторического. По выражению С.С. Аверинцева: “... ментальность энциклопедистов как раз настолько обращена к истории, чтобы мы ощутили её “антиисторизм”40. Удачное сопряжение эссеистикой противостоящих начал, когда господство приватного и случайного не влечет хаоса, а универсальное и упорядоченное не сводится к абстрактной схеме, впоследствии не получило развития. Идеи и интуиции, заложенные просветительской историей, в дальнейшем реализовались через преодоление неопределенностей и маргинальности в распаде эссеистического ракурса “общей истории”. Они дрейфовали либо в направлении исторической науки и философии истории с их диалектическим выстраиванием отношений общего и особенного, динамики и статики, либо в сторону исторического романа с его конкретизацией, а также допустимостью авторской свободы и определенной степени субъективности.


1 Voltaire. Essai sur les moeurs et l,esprit des nations. Paris, 1963. T.II. P.889.

2 Ibid. P .888.

3 Мабли Г.-Б. Об изучении истории. О том, как писать историю. М., 1993. С.152.

4 Косминский Е.А. Историография средних веков. М., 1963. С.240.

5 Мабли Г.-Б. Об изучении истории... С.172.

6 Аверинцев С.С. Риторика как подход к обобщению действительности// Поэтика древнегреческой литературы. М., 1981. С.16.

7 Николаев А.Е. Риторическая процедура и культурная рефлексия в “Исповеди” Аврелия Августина// Культура и ценности. Тверь, 1992. С.64.

8Оганисьян М.Ю. Творчество Бальтасара Грасиана в контексте барочной риторической традиции// Сервантесовские чтения. Л., 1988. С.221.

9 Мабли Г.-Б. Указ. соч. С.193.

10 Кузнецов Б.Г. Классическая механика и общественно-экономическая мысль// Механика и цивилизация XVII-XIX вв. М., 1979. С.339.

11 Аэурбах Э. Мемисис. М., 1976. С.407.

12 Большая советская энциклопедия. М., 1978. Т. II. С. 742.

13 Voltaire. Essai sur les moeurs. Paris, 1963. T.I. Р.39-44.

14 Ibid. Р.40.

15 Ibid. Р.42.

16 Коган-Берштейн Ф.А. Мишель Монтень и его “Опыты” // Монтень М. Опыты. М., 1979. Т. II. С.351.

17 Максимов В.В. Эссеистический дискурс (коммуникативные стратегии эссеистики)// Дискурс. Новосибирск, 1998. №5/6. С.40-41.

18 Гердер И.Г. Идеи к философии истории человечества. М., 1977. С.7.

19 Voltaire. Essai sur les moeurs. Paris, 1963. T. II. Р.900.

20 Ibid. T.I. P. 3.

21 Гердер И.Г. Идеи к философии истории человечества. С.7.

22 Подробнее см.: Михайлов А.В. Поэтика барокко: завершение риторической эпохи // Михайлов А.В. Языки культуры. М., 1977. С.112-175.

23 Аверинцев С.С. Два рождения европейского рационализма// Вопросы философии. М., 1989, №3. С.12.

24 Гюден де ля Брейнери П.-Ф. Дополнение к сочинению “О том, как писать историю”// Мабли Г.-Б. Указ. соч. С.278-279.

25 Там же. С.278.

26 Гердер И.Г. Указ. соч. С.8.

27 Гадамер.Х.-Г. Истина и метод. М., 1988. С. 414.

28 Коган-Бернштейн Ф.А. Мишель Монтень и его “Опыты” // Монтень М. Опыты. М., 1979. т. II. С. 352.

29 Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М., 1988. С. 414.

30 Максимов В.В. Эссеистический дискурс (коммуникативные стратегии эссеистики)... С.44.

31 Гадамер Х.-Г. Указ. соч. С. 418.

32 Там же. С.419.

33 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1986. С. 16.

34 Максимов В.В. Указ. соч. С.45.

35 Там же. С.45.

36 Там же. С.46.

37 Фуко М. Слова и вещи. М.. 1994. С.107.

38 Там же. С.108.

39 Лотман Ю.М. Статьи по типологии культуры. Тарту, 1973. С.25.

40 Аверинцев С.С. Два рождения европейского рационализма // Вопросы философии. М., 1989. №3. С. 13.

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку