CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная arrow Подшивка arrow 2004 arrow Теоретический журнал "Credo" arrow Терроризм и проблемы безопасности в глобальном мире,В.Н.Лукин
Терроризм и проблемы безопасности в глобальном мире,В.Н.Лукин

В.Н.Лукин,

кандидат исторических наук

Терроризм и проблемы безопасности в глобальном мире

В эпоху глобализации современный мир претерпевает изменения, вызванные развитием новейших технологий, а также связанными с глобализацией противоречивыми тенденциями интеграции и дифференциации (фрагментации), когда граница между локальным и глобальным, центром и периферией, внутринациональным и интернациональным становится все более размытой. Джеймс Розенау (James Rosenau) определил новую эпоху как эпоху "фрагмеграции" (fragmegration): сопутствующих друг другу процессов фрагментации (fragmentation) и интеграции (integration). В этой связи Розенау подчеркивает, что возникновение эпохи фрагмеграции "отмечено нарастанием процессов, в рамках которых глобальное пространство движется и входит в локальные сферы, а последствия локальных событий, в свою очередь, отражаются на глобальном уровне".[1] Розенау определены основные черты фрагмеграции, к которым отнесены революционные изменения навыков и умений человека (a skill revolution), бурный рост организаций различного уровня(organizational explosion), сдвиги в мобильности людей (a mobility upheaval) и структурная трансформация (structural transformation), которые повлекли за собой глобализацию национальных экономик; ослабление государства как института; эрозию, размывание государственного суверенитета; децентрализацию национальных правительств; усиление влияния и пролиферацию неправительственных организаций (non-governmental organizations: NGOs).

С позиций микрополитического анализа первые три особенности глобальной фрагмеграции означают расширение когнитивных, аффективных и творческих возможностей индивидов, а также усиление их стремления и формирование способности включаться в коллективные действия в самых различных сферах. Структурные изменения означают возникновение, наряду с сохранением традиционного государствоцентричного мира (traditional state-centric world) с его системой международных отношений, осуществляемых между государствами, - мультицентричного мира (multi-centric world), включающего в себя широкий круг разнообразных акторов мировой политики на локальном, региональном, национальном, интернациональном и глобальном уровнях. В мультицентичном мире действуют индивиды, постоянно овладевающие новыми навыками и технологиями, организованные и мобильные настолько, что это позволяет им участвовать (participate) в мировой политике на всех уровнях вплоть до транснационального уровня. Свойственные для периода фрагмеграции бифуркации глобальной структуры создают турбулентные процессы и усложняют систему мировой политики.[2]

Существенным в модели фрагмеграции Розенау представляется тезис о том, что традиционный государствоцентричный мир отнюдь не замещается новым миром, состоящим из многочисленных центров власти, а напротив, он существует и взаимодействует с этим мультицентричным миром. Государственные акторы действуют и в традиционном государствоцентричном мире, и в новом мультицентричном мире, участвуя одновременно в переговорах и встречах, проводимых как в рамках межгосударственного взаимодействия (многосторонние саммиты, двусторонние встречи, региональные конференции), так и в рамках международной деятельности неправительственных организаций. В то же время, негосударственные акторы все более активизируются в сфере мировой политики, взаимодействуя с ее государствоцентричным миром через общественные консультативные встречи; оказывая воздействие на дискурс государственной политики с помощью освещения тех или иных общественных акций средствами массовой информации, следствием чего является своего рода диффузия, проникновение в устоявшуюся совокупность норм и принципов традиционной системы всеобщей безопасности – альтернативных норм и принципов, связанных с правами человека, глобальным гражданским обществом, человеческой безопасностью, глобальным управлением.[3]

Существует, однако, не только конструктивная, но и негативная сторона процесса фрагментации глобального мира и усиления роли неправительственных организаций и иных негосударственных акторов в мировой политике. Противоречия и неопределенность, непредсказуемость развития структурно раздвоенного мира (bifurcated world), процессы политической фрагментации и развитие современных информационных технологий содействовали тому, что стало возможным появление особой части в этом сложном мультицентричном фрагментированном мире, которая дала толчок, быстрому развитию терроризма и террористических организаций как акторов мировой политики. Приобрел особую остроту вопрос о том, насколько революция в сфере знаний, умений, навыков и способностей человека (skill revolution) окажет свое воздействие на поведение (behavior) террористов, степень их вовлеченности в мобилизованные коллективные действия, их представления и способность прибегать к нестандартным замыслам по использованию новых форм терроризма (оружие массового поражения: weapons of mass distraction, (WMD), кибертерроризм, информационный терроризм, химический и биологический терроризм и т.п.), на отношение террористов к мировым политическим процессам, их потенциал в проведении анализа складывающихся ситуаций и возможных перспектив развития событий. Все более очевидным становится парадокс глобальной демократизации, когда с одной стороны, усиление неправительственных организаций (NGOs) и неформальных сетей содействует созданию и установлению в современном мире глобального гражданского общества, но с другой стороны, этот процесс сопровождается усилением изощренности действий террористических организаций, преследующих совсем иные, деструктивные цели. С глобальным демократическим политическим процессом начала 90-х годов и процессом фрагментации мира связывается сегодня возникновение глобальных террористических сетей, например возникновение сети Аль-Каиды, развернувшейся более, чем в 20 странах мира.[4]

Профессор Корнуэльского университета, специалист по вопросам управления Уолтер Лафебер (Walter La Feber, Cornell University) связывает эскалацию терроризма с триумфализмом США как одного из ключевых акторов современной мировой политики. Внешнеполитическая стратегия США, считает Лафебер, усугубила последствия противоречивого развития, связанного с усилением глобализации и складывающейся бифуркационной структурой мира, динамично меняющейся под воздействием взаимосвязанных тенденций к политической интеграции и фрагментации. Сосредоточенность на внутринациональных интересах, ошибочность стратегий культурной и внешней политики, не учитывавших реалии демократического плюрализма и теневую сторону связанного с ним роста влияния NGOs, отмечаются как характерные черты глобального триумфализма США, вызвавшего к более активной жизни международный терроризм, рвущийся сегодня к своему собственному триумфу.[5]

Весьма осторожно оценивается и перспективность американской стратегии обеспечения общей безопасности на основе борьбы с международным терроризмом с опорой на концепцию контртерроризма. Дискурс безопасности настолько сложен, что не может быть ограничен тем или иным узким смыслообразующим значением. Соответственно, в основе реальной мировой политики не должна лежать сколько-нибудь ограниченная концептуальная основа понимания проблемы безопасности в глобальном, пусть в некотором отношении модифицированном после событий 11 сентября 2001 г., но все же фрагментированном мире.

Период глобализации отмечен появлением принципиально новой концепции безопасности – концепции человеческой безопасности (the Concept of Human Security: HS). В среде акторов мировой и национальной политики, у лидеров неправительственных организаций (NGOs), в академических кругах формируется понимание изменений, произошедших в самой сути безопасности в современном мире, в котором национальная безопасность и территориальная целостность перестают быть гарантией реальной безопасности человека. Традиционный взгляд на безопасность с его фокусом на использовании военной силы для обеспечения территориальной целостности суверенных государств, и соответствующий ему подход к внешней и мировой политике,[6] уступает постепенно место рождаемому в дебатах новому, более широкому подходу к проблеме безопасности, рассматриваемой уже не через призму интересов отдельных наций, а в глобальной перспективе.[7]

Тем самым уже в начале 90-х годов обозначился переход от государствоцентричной (state) концепции национальной безопасности к мегауровневой концепции общей безопасности и микроориентированной (individual) концепции человеческой безопасности как основы современной мировой политики. Уже в середине 90-х годов микроориентированный подход к проблеме безопасности нашел отражение в программных документах ООН, а в самой концепции человеческой безопасности (HS) в фокус внимания был помещен аспект безопасности человеческой жизни и достоинства личности. Соответственно в концепции HS определились четыре ее сущностные характеристики: а) ее универсальный характер, б) взаимозависимость всех ее компонентов, в) превентивный характер мер по ее обеспечению, г) концентрация внимания на интересах людей, личности.

Канада, Норвегия, Япония стали мировыми лидерами, первыми инкорпорировавшими концепцию HS в качестве основы официальной внешней политики своих государств на мировой арене.[8]

Существуют самые различные трактовки HS и ее составляющих. ООН принята модель HS, включающая семь параметров безопасности человека (показатели, характеризующие экономическую, политическую, общественную, личную безопасность, безопасность окружающей среды, питание, здоровье). К концу 90-х годов появляются альтернативные классификации компонентов HS, (Джордж Неф, Jorge Nef) состоящие из пяти параметров, характеризующих возможные угрозы HS со стороны основных структурных элементов глобального мира (экология и окружающая среда, экономика, общество, полития, культура). Обосновываются многоуровневые концептуальные модели HS (Джордж Маклин, George MacLean). Такова концепция индивидуальной безопасности, учитывающая характеристики непосредственного окружения личности, ее общественных связей и более широкого окружения (внешней среды). Характерно, что в широкий спектр показателей, уточняющих указанные основные параметры входят такие аспекты, как личная безопасность индивида и его защита от применения насилия и причинения вреда, защита от преступных действий и терроризма в отношении личности.[9]

Профессор Гарвардского университета специализирующийся в области проблем управления, Гарри Кинг (Garry King, professor of Government at Harvard University) выдвигает концепцию HS, предусматривающую четыре основные стратегии обеспечения безопасности человека в глобальном мире: а) стратегия оценки рисков (risk assessment), б) стратегия превентивных действий (prevention), в) стратегия защиты (protection), г) стратегия компенсации (compensation). В формуле RA–P–P–C ключевое место отведено оценке рисков, что предполагает совершенствование знания и на этой основе прогнозирование потенциальных рисков и угроз благосостоянию человека. Оценка рисков рассматривается как центральный компонент мировой политики в сфере обеспечения безопасности человека. Решение задачи по разработке стратегии оценки рисков связывается с необходимостью создания соответствующей базы данных и развитию методов исследования рисков, включая психологические, социально-психологические и иные методы, позволяющие давать адекватные прогнозы возможных угроз в сфере безопасности. Стратегия превентивных действий предполагает разработку и осуществление мер по уменьшению рисков. Стратегия защиты включает в себя действия по максимальному сокращению возможного или уже нанесенного ущерба. Стратегия компенсации означает усилия по обеспечению финансовой поддержки тех, кто находится за чертой бедности, через систему страхования, гуманитарную помощь и иные формы. [10]

Ян Шолте (Jan Aart Scholte), определяя глобализацию как процесс детерриториализации (deterritorialization), когда "социальное пространство уже более не определяется пространством территориальным, масштабом территории и территориальными границами",[11] выдвинул также пока еще во многом несовершенную концепцию HS (Human Security), предусматривающую создание глобальных структур управления, редистрибуцию (перераспределение) благ между Севером и Югом, тройственный союз бизнеса, государства и гражданского общества в реализации стратегий обеспечения безопасности человека.

Разработаны межсетевые модели обеспечения безопасности (Legal Inter-Network for Terrorism), исходящие из того, что управление терроризмом должно опираться в целом на концепцию человеческой безопасности, учитывающую как бихевиоральные, так и институциональные аспекты стратегии HS. Майкл Дартнелл (Michael Dartnell) полагает, что глобальное управление терроризмом представляется возможным через создание международных сетей, легитимно ограничивающих распространение терроризма на всех уровнях (международном, национальном, общественном, региональном, личностном). Государство выступает здесь лишь как один из элементов сетевой структуры, компоненты и элементы которой взаимодействуют, дополняют и уравновешивают друг друга, функционируя на легитимной основе, представленной системой многосторонних соглашений и международных конвенций, включающей также подсистемы права отдельных государств, легального информационного обмена между государствами, межгосударственного сотрудничества и координации ответных действий в отношении угрозы терроризма на любом уровне. Институциональная составляющая межсетевой модели противодействия терроризму предстает сложным комплексом соглашений, направленных на противодействие особым типам поведения (behaviors), сопровождающегося применением насилия; на защиту личной безопасности (individuals); на установление контроля за использованием материалов, представляющих опасность для жизни человека (materials), таких как биологическое и химическое оружие, ядерные материалы, взрывоопасные материалы и токсическое оружие.[12]

Отличительной чертой сетевой модели HS является ее интегральный характер, соединение в одном концептуальном решении бихевиорального подхода (терроризм рассматривается как дифференцированная форма поведения, по природе своей близкая международной преступности, более того, тесным образом связанная с нею) и институционального подхода (сложившаяся система конвенций по противодействию терроризму оценивается как эффективная база для создания в перспективе межнациональной сети глобального ограничения терроризма). Нельзя не согласится, что лежащая в основе этой модели идея сетевых связей (Relational-based concept) в большей мере корреспондируется с межсетевым характером современного глобального сообщества, чем традиционная концепция мирового порядка (order), а бихевиоральный подход в концептуализации глобальной системы противодействия терроризму содействует выработке универсальных норм и правил управления политически мотивированным насилием и разнообразными формами поведения, именуемого сегодня терроризмом.

Достижение интернационального консенсуса и развитие международного сотрудничества в понимании природы терроризма затруднено расхождением ценностей, а следовательно и оценок, взглядов различных субъектов мирового сообщества в отношении мотивов действий террористических групп и организаций, особенно, если эти оценки не совпадают с западной системой норм и ценностей. В этом контексте микробихевиоральная концептуальная линия с ее акцентом на психологии и социологии человека, факторах его социополитической активности, а также политикокультурологическая концептуальная перспектива дают реальные возможности определения общих, универсальных принципов системы безопасности человека в глобальном мире.

Обсуждение проблемы международного терроризма в рамках культурологической линии предполагает, как правило, осмысление цивилизационных истоков терроризма. Общим для большей части исследователей стало обращение к взглядам Самюэля Хантингтона о фундаментальных источниках конфликта в современном меняющемся мире,[13] которые он связывает не столько с идеологическими расхождениями и экономическими различиями, сколько с цивилизационными расхождениями. Цивилизация здесь трактуется как определенная культурная общность и некий общий уровень культурной идентичности людей. Цивилизация концептуализируется Хантингтоном как единство общих объективных элементов (таких как язык, история, религия, институты), а также субъективных (самоидентификации людей, осуществляемой в соответствии с ценностями определенной культуры). Идентичность в понимании

Хантингтона предстает скорее как имеющая психологическую основу, чем политическую, и имеет отношение к некоторому общему уровню идентификации, с которым соотносит себя личность. Пересмотр человеком своей идентичности имеет место в случае изменения границ, структуры и характера цивилизации. Вот почему, считает Хантингтон, западная цивилизация сталкивается с конфликтной ситуацией, если ей противостоит цивилизация, защищающая свои исторически сложившиеся культурные ценности, верования и институты. Монолитные цивилизационные блоки могут быть разрушены, что влечет за собой значительные изменения в характере индивидуальной самоидентификации. В этих условиях, государства (хотя и остаются наиболее влиятельными акторами мировой политики) уступают место цивилизациям как более общим фундаментальным образованиям, которые и становятся реальными движущими силами конфликта цивилизаций в глобальном мире.

Хотя работа Хантингтона не содержит анализа терроризма как одной из форм конфликта цивилизаций, принципы анализа цивилизационных конфликтов Хантингтона довольно широко применяются для анализа террористических форм конфликта. Макс Тейлор и Джон Хорган (Max Taylor and John Horgan) в этой связи отмечают: "В рамках более широкого контекста, установленного Хантингтоном, есть все основания предполагать, что терроризм будет продолжать развиваться и процветать, то есть выполнять свою роль в развитии новых форм конфликта. Он будет оставаться привлекательной стратегией для любых небольших, лишенных сочувствия к другим групп, притязающих на влияние, превышающее их реальные стартовые возможности. Однако, вместо того, чтобы рассматривать терроризм как традиционный инструмент идеологической борьбы правых и левых, мы будем нуждаться, как уже отмечалось ранее, в более сложном понимании природы терроризма; на локальном уровне это может иметь отношение к вопросам образа жизни (way of life), к организованной преступности, а на национальном и интернациональном уровне – к напряженности отношений между цивилизациями. Идеология будет оставаться важным фактором, определяющим различия в человеческих взаимоотношениях, но традиционные концепции конфликта нуждаются в дополнении более сложными представлениями. …новым для нас должно стать признание факта роста терроризма, связанного и обусловленного тем, что Хантингтон называет цивилизациями и их ценностями. Тем самым, для того, чтобы понять политического террориста и его действия, мы должны изучать скорее проблемы индивидуальной идентичности и само чувство идентичности личности террориста, чем его идейно-политические взгляды. Такой подход предполагает, что для осмысления будущего интернационального террористического насилия нам необходимо обращаться скорее к базовым психологическим концепциям

личности, чем к экономическим концепциям."[14] Тем самым, здесь подчеркивается значимость аффективных и ценностных ориентаций в целостной системе ориентаций индивида.

Таким образом, исследователи сегодня стремятся не ограничиваться анализом идейно-политической основы терроризма и рассмотрением национализма, религии и этничности как факторов развертывания активности международных террористических организаций, а придают важное значение микроуровневому анализу этого явления. Отмечая вклад Хантингтона в разработку этой проблематики, Тейлор и Хорган подчеркивают: "Значение взглядов Хантингтона состоит не в том, что он смог определить будущее значение национализма и религиозного фундаментализма, поскольку многими они уже признаны значимыми факторами распространения терроризма, а в том, что он идентифицировал изменение контекста самого конфликта и признал его преимущественно психологический характер (psychological tone).[15]

В соответствии с этим выдвигается центральный тезис о том, что понимание природы и самого будущего терроризма достижимо на основе исследования психологии террориста,[16] то есть на микроуровне анализа явления. Представляется обоснованным подход, устанавливающий необходимость оценки контекста, в рамках которого имеет место террористическая деятельность, с одной стороны, и индивидуальных факторов, связанных с терроризмом, с другой. Синтез объективного и субъективного аспекта терроризма в этом смысле достижим только на основе расширения методов психологического анализа, как это правомерно утверждают Тейлор и Хорган, но и на основе применения современных микроориентированных стратегий исследования, опыт использования которых накоплен и психологией, и социологией, и микрополитикой. Результаты таких исследований вполне возможно учитывать при разработке превентивных стратегий по предотвращению терроризма и контролю над ним.

Так, в соответствии с психологическим подходом обосновывается положение о существовании психологических факторов, сдерживающих террористическое поведение на микроуровне. Джин Натсон (Jeanne Knutson) уже в 80-е годы упоминает об "имплицитных (скрытых) правилах игры" (implicit rules of games), сдерживающих действия террориста, в частности, в случаях, когда речь идет о применении насилия.[17] В этом случае террорист сталкивается с целым рядом дилемм. Одна из дилемм – выбор уровня террора (низкий, средний, высокий уровни) (maximal or minimal level of terror). Минимальный уровень террористического акта чреват для террориста отсутствием должной реакции, прежде всего со стороны общественности. Максимальный уровень террора грозит потерей возможности давления на власть для реализации своих требований так, что ответная реакция на террор неизбежно будет связана с применением насилия.

Натсон отмечает фундаментальный парадокс контртеррористического дискурса и практики, который заключается в стремлении государств "финансировать значительное число исследований по терроризму в его экстремальных формах для выявления разнообразных способов борьбы с ним, в то время как террористы продолжают прибегать к угрозам среднего и минимального уровней, за исключением тех случаев (которых уже достаточно много), которые демонстрируют их стремление использовать угрозу более высокого, порой критического уровня".[18]

В тоже время, более поздние исследования экстремальных форм терроризма 90-х годов показывают, что при сохранении тенденции к консервации минималистских форм террористической активности, традиционные ограничители совершения террористического акта постепенно разрушаются. Брайан Дженкинс (Brian Jenkins) в этой связи пишет: "Терроризм продолжается, но в тактическом отношении террористические операции остаются консервативными и технически несовершенными… Ядерный терроризм не является ни привлекательным, ни столь простым для реализации, как это обычно представляется… Террористическое насилие по-прежнему сдерживается самоустанавливаемыми ограничителями, хотя становится все более очевидной их постепенное эрозия".[19] Утверждения Дженкинса о возможной эрозии традиционных, во многом психологических ограничителей терроризма делает правомерным вопрос об определении характера тех случаев, когда данные ограничители перестают действовать и имеет место обращения к террористической тактике массового уничтожения.

Психологическая основа случаев-исключений из общего правила, устанавливающего, что террористы не склонны прибегать к тактике массового уничтожения, проанализировано, в частности, в исследовании Д. Натсон. Первую группу исключений она соотносит со случаями психических отклонений индивидуума, у которого снижена способность к самостоятельному планированию, разработке плана собственных действий и определению перспективных личных целей. Данная категория психотических индивидов готовится и используется в проводимых операциях для выполнения наиболее черной работы. Этот случай Д. Натсон связывает с еще одной психологической дилеммой, с которой так или иначе сталкивается любой террорист – самоидентификацией с насилием (identification with violence). Убийство противоестественно человеческой природе, поэтому соответствующая специальная интенсивная подготовка по рутинизации (routinizing) насилия направлено на формирование беспрекословного повиновения приказам таким образом, что психотически личность оказывается под полным контролем террористической группы или режима. Вторую группу исключений из общего правила Натсон относит к иррациональному поведению (irrationality), формируемому на основе внедрения в психику человека основных компонентов фанатизма, так называемой психологии "солдата" – психологического состояния нацеленности субъекта на победу при сопровождающем эту ориентацию стремлении избегать психологического воздействия актов общего насилия. Иррационализм поведения террориста достигается за счет дегуманизации образа врага (degumanization), рутинизации и профессионализации исполнения деструктивных актов насилия (routinization and professionalization of destructive acts), придания авторитета и значимости методам убийства и пыткам с помощью идеологии оправдания насилия (authorization of killing) и приоритетности целей над средствами и достижениями. Такое поведение является иррациональным лишь с точки зрения конвенциональной морали. Самому террористу оно представляется рациональным, оправданным, объективным и единственно возможным. В этом смысле террорист предстанет еще перед одной дилеммой – необходимостью поддержания имиджа объективности (maintaining objectivity) своих действий. В данном случае это достигается за счет подавления групповым сознанием индивидуальной способности к реалистичному восприятию ситуации таким образом, что индивидуальное сознание, нравственность и ценности индивида оказываются под прессом групповых норм и ценностей. В этих целях террористической элитой не только проводится, но и разделяется политика изоляции от традиционных общепринятых ценностей и нравственности, которые замещаются иными ценностями при помощи поддержания альтернативной реальности как изоляции, в рамках которой допустимым является проведение разрушительных и насильственных акций. Для психически нормальных людей, в отличие от психотических индивидов обращение к такого рода неконвенциональным ценностям требует дополнительной стимуляции (алкоголь, наркотики и т.п.), используемых для сохранения психического и эмоционального равновесия. Учет этих двух обстоятельств, с которыми связана способность террористов отбросить традиционные ограничители применения насильственных действий и деструктивного поведения, рассматривается сегодня как одно из значимых условий разработки эффективных стратегий противодействия терроризму, система безопасности человека в современном мире.[20]

Так Уолте Лакуэр (Walter Laqueur), будучи склонным рассматривать терроризм не как идеологию или политическую доктрину, а как метод насилия или угрозы насилием, используемых для создания и распространения панических настроений, способных привести к политическим изменениям, выделяет в качестве отличительной черты нового глобального терроризма прежде всего фанатизм, который играет центральную роль в исполнении террористических миссий самоуничтожения и имеет как психологические так и культурные корни: "Фанатизм существовал во все времена и почти во всех цивилизациях. В настоящее время фанатизм обнаруживает себя чаще в отдельных культурах, а психиатрия далеко не всегда способна объяснить это явление. … Психические заболевания, в особенности паранойя, играют определенную роль в современном терроризме. Но не все террористы – параноики, вместе с тем, все террористы веруют в силу конспирации, враждебные силы и страдают от различных форм мании величия и мании преследования".[21] Рассматривая психические отклонения и заболевания (madness) и преступные наклонности индивида в качестве важнейших элементов, играющих определяющую роль в проведении террористических компаний, У. Лакуэр склонен отдать предпочтение именно этим, психологическим факторам террористического поведения. Более того, социальный аспект на рассматривается в данном случае как в той же мере значимый фактор терроризма, как это обычно принято считать: "Хотя неблагополучное детство и другие формы депривации (лишение благ и т.п.) могут в той или иной мере объяснить стремления, мотивы и помыслы некоторых особо опасных преступников, прибегающих к насилию, тем не менее данная исследовательская стратегия, без всякого сомнения, не применима для анализа большинства серийных преступников. Соответственно, совершенно безнадежно пытаться объяснить поведение террористов, будь то на индивидуальном, либо на коллективном уровне, всецело с помощью социологических категорий, таких как национальное угнетение или социальное притеснение, мессианские верования или протест против несправедливости".[22]

Взгляды Лакуэра отражают представления той части современных террористов, кто принадлежит к пессимистическому крылу и склонен считать, что терроризм обретает новые, все более устрашающие черты что порождается прежде всего усилением религиозного фанатизма: "Имеет место взаимовлияние двух самостоятельных тенденций, одна из которых связана с распространением оружия массового уничтожения, а другая – с новы фанатизмом (или, возможно, с возвратом былого варварства), которые и представляют собой реальную угрозу сегодня".[23] Вместе с тем, достаточное влияние имеет сегодня реалистическая позиция в оценке прошлого, настоящего и будущего терроризма, которая в то же время не совпадает с оптимистическим видением, согласно которому, поскольку терроризм во многом совершается при участии государства (прямым или косвенным образом), постольку сама возможность его исчезновения не исключается, а напротив, связывается с созданием нового мирового порядка, диктующего правило неприменения насилия в международных отношениях и устанавливающего санкции за нарушении норм поведения на мировой арене. суть еще одного оптимистического допущения заключается в отнесении терроризма к одной из форм социальной или политической аномалии, которая также может исчезнуть при определенных условиях, например, создании особой системы международного права, или по мере базовых изменений самой человеческой природы, либо в результате фундаментальных общественных трансформаций. Реалисты, к которым в частности относится Ариэль Мерари (Ariel Merari), рассматривают терроризм как одну из наиболее простых форм насильственной борьбы, применяемых в тот или иной момент по мере нарастания конфликта. Реалисты считают, что современная картина глобального терроризма за последние 30 лет не изменилась столь существенно, чтобы видеть здесь универсальные изменения в самой природе терроризма на глобальном уровне.[24]

Характерно, что реалистическое крыло террологов также склонно придавать существенное значение психологическим, и отчасти идеологическим аспектам терроризма. А. Мерари полагает перспективным разработку дискурса мотивации (motivation) террористического поведения и обосновывает два основных направления анализа: изучение идеологии, оправдывающей применение насилия со стороны тех или иных социологических групп, и определения психологических стимулов и побуждений, толкающих людей на насильственные действия. Считая терроризм методом, а не целью, Мерари исходит из того, что "мотивация к применению террористических методов многообразна и отражает широкий спектр человеческих желаний. Соответственно, терроризм всегда использовался как средство для достижения социальных, религиозных и националистических целей. В каждый конкретный момент истории диапазон существующих террористических групп предстает лишь отражением характера и интенсивности существующих конфликтов. Иными словами, предвидеть мотивацию террористических действий означает уметь предвидеть возникновение будущих конфликтов".[25] Существенным также представляется замечание Мерари о том, что индивидуальная мотивация к использованию террористических методов может не совпадать с декларируемыми идеологическими целями, а сама по себе идеология не достаточна в том отношении, чтобы человек с теми или иными идеологическими представлениями оказался убежденным в пользе терроризма. а тем более оказался вовлеченным в террористическую деятельность. Реалистическая позиция устанавливает скорее локальный, нежели глобальный характер современного терроризма, и рассматривает его как продукт локальных политических, социальных и экономических проблем. Вместе с тем, перспективы исследования связываются во многом с проведением изысканий по проблемам психологии террористического поведения.[26]

Все более очевидной становится необходимость разработки научно-исследовательских программ (НИП) изучения терроризма, учитывающих современные достижения и тенденции развития микроуровневых исследований поведения личности в рамках психологического, социологического, микрополитического подходов.


[1] Rosenau J. The Future of Politics. Paper Presented at the 1998 Assembly of the World Academy of Art and Science on the Global Century, Vancouver, Canada, 7 November 7998, P. 3.

[2] Rosenau J. Turbulence in World Politics: A Theory of Change and Continuity. Princeton: Princeton UP. 1990; Rosenau J. Along the Domestic – Foreign Frontier: Exploring Governance in a Turbulent World. Cambridge: Cambridge UP. 1997; Strange S. The Retreat of the State: the Diffusion of Power in the World Economy. Cambridge: Cambridge UP. 1996; Bringing Transnational Relations Back in: Non-State Actors. Domestic Structures and International Institutions / Ed. Risse-Kappen. Cambridge: Cambridge University Press. 1995; The Future of Terrorism / Eds. Max Taylor and John Horgan. London etc. Frank Cass. P. 175–176.

[3] Rosenau J. The Future of Politics. Paper Presented at the 1998 Assembly of the World Academy of Art and Science on the Global Century, Vancouver, Canada, 7 November 7998, P. 8.

[4] Crelinstein R. Terrorism and Counter Terrorism in a Multi-Centric World: Challenges and Opportunities // The Future of Terrorism / Eds. Max Taylor and John Horgan. London etc.: Frank Cass, 2001. P. 177–178; La Feber W. The Post September 11 Debate Over Empire, Globalization, and Fragmentation // Political Science Quarterly. 2002. Vol. 117. N 1. P. 1–6.

[5] La Feber W. The Post September 11 Debate Over Empire, Globalization, and Fragmentation // Political Science Quarterly. 2002. Vol. 117. N 1. P. 8–9, 16–17.

[6] Del Rosso S. J. The Insecure State: Reflections on 'the State' and 'Security' in a Changing World // Daedalus. Vol. 124. N 2. P. 175–207; Baldwin D.A. World Politics. Vol. 48. N 1. P. 117–141.

[7] Mathews J.T. Redefining Security // Foreign Affairs. 1989. Vol. 68. P. 162–177; Brezinsky Z. The Cold War and its Aftermath // Foreign Affairs. 1992. Vol. 71. P. 31–49; Ullman R. Redefining Security // International Security. 1993. Vol. 8. P. 123–129.

[8] King G., Murray Ch. J. Rethinking Human Security // Political Science Quarterly. 2001-02. Vol. 116. N 4. P. 586–590.

[9] Ibid., P. 589, 591; Nef J. Human Security and Mutual Vulnerability: The Global Political Economy of Development and Underdevelopment / 2nd ed. Ottawa: International Development Center. 1999; MacLean G. The Changing Perception of Human Security: Coordination National and Multilateral Responses: The United Nations and the New Security Agenda. United Nation Association in Canada. 10 March 2001 (http://www.unac.org/canada/security/maclean.html).

[10] King G., Murray Ch. J. Rethinking Human Security // Political Science Quarterly. 2001-02. Vol. 116. N 4. P. 604–608.

[11] Scholte J.A. Globalization: a Critical Introduction. New York, St. Martin's Press. 2000. P. 16.

[12] Dartnell M. A Legal Inter-Network for Terrorism: Issues of Globalization, Fragmentation and Legitimacy // The Future of Terrorism / Eds. Max Taylor and Jhon Horgan. London etc.: Frank Cass, 2001. P. 197–208.

[13] Hantington S. The Clash of Civilization // Foreign Affairs. 1993. Vol. 72. N. 3. P. 22–49.

[14] Taylor M., Horgan J. Future Developments of Political Terrorism in Europe // The Future of Terrorism / Eds. Max Taylor and John Horgan. London etc.: Frank Cass, 2001. P. 85.

[15] Ibid., P. 86.

[16] Ibid., P. 91.

[17] Knutson J. The Terrorist' Dilemmas: Some Implicit Rules of the Game // Terrorism: An International Journal. 1980. N 4. P. 195–222.

[18] Knutson J. The Terrorist' Dilemmas: Some Implicit Rules of the Game // Terrorism: An International Journal. 1980. N 4. P. 296.

[19] Jenkins B. Will Terrorists Go Nuclear? A Reappraisal // The Future of Terrorism: Violence in the New Millennium / Ed. Harvey W. Kushner. Thousand Oaks: Sage. 1998. P. 248.

[20] Knutson J. The Terrorist' Dilemmas: Some Implicit Rules of the Game // Terrorism: An International Journal. 1980. N 4. P. 195–222; Crelinstein R. Terrorism and Counter-Terrorism in a Multi-Centric World: Challenges and Opportunities // The Future of Terrorism / Eds. Max Taylor and John Horgan. London etc.: Frank Cass, 2001. P. 182–183.

[21] Laqueur W. Left, Right, and Beyond: The Changing Face of Terrorism // How did this Happen? Terrorism and the New War / Eds. James F. Hoge Jr. and Gideon Rose. – New York: Public Affairs. 2001. P. 80.

[22] Ibid., P. 80.

[23] Laqueur W. The New Face of Terrorism // The Washington Quarterly. 1998. Vol. 21. N 4. P. 171.

[24] Merari A. Terrorism As a Strategy of Struggle: Past and Future // The Future of Terrorism / Eds. Max Taylor and John Horgan. London etc.: Frank Cass, 2001. P. 56–57.

[25] Merari A. Terrorism As a Strategy… Ibid., P. 59.

[26] Merari A. Terrorism As a Strategy… Ibid., P. 59.

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку