CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная arrow Подшивка arrow 2005 arrow Теоретический журнал "Credo" arrow Рациональность и гуманистические идеалы образования,В.И.Стрельченко
Рациональность и гуманистические идеалы образования,В.И.Стрельченко

В.И.Стрельченко,

доктор философских наук

Рациональность и гуманистические идеалы образования

Ошеломляющие масштабами антропологической и социальной агрессии события европейской истории ХХ века вынуждают усомниться в справедливости, кажущейся очевидной истины, что человек, - это социальное, целесообразно действующее, разумное существо. Между тем, эта истина служила основой формирования наиболее значительных антрополого-образовательных стратегий европейской культуры и сейчас принадлежит к числу тех немногих убеждений, которые, несмотря на все различия подходов, поддерживаются авторитетом и науки, и философии, и религии, способствуя сохранению единства европейского человечества.

Ушедшее ХХ столетие продемонстрировало едва ли не безграничные возможности человеческого разума. Никогда прежде не выдвигалось и не претворялось в жизнь столько различного рода революционизирующих образовательных, социально-политических, художественно-эстетических, научно-технических и др. проектов, преследующих цели радикального усовершенствования природы, культуры и самого человека. Апофеоз изобретений рациональности совпадает с переломным моментом в развитии "постиндустриального" общества. Его переход к "информационной" стадии эволюции ознаменовался возникновением в начале 90-х годов "Интернета" и на этой почве развернутый массированной пропагандистской кампанией под лозунгом, - "Пределов нет!" для возможностей человеческого разума.[1] Сейчас он подхвачен и активно внедряется в массовое сознание телефонными компаниями России. В частности в рекламных роликах одного из лидеров отечественного рынка сотовой связи, акционерного общества "Мегафон", - словосочетание "Пределов нет!" приобретает характер своего рода заклинания, которое обращено к либеральным структурам духовно-душевной жизни, мотивирующим проявления далеко не лучших человеческих качеств (высокомерие, тщеславие, эгоизм, вседозволенность и др.)

В контексте недосягаемо высокого престижа принципов индивидуализма и плюрализма этот лозунг служит целям не только оправдания, но и всемерного усиления борьбы за "права человека" в том числе и за признание множественности декларируемых истин. Проникновение либеральных идей в сферу логики и теории познания ознаменовалось распространением убеждений, что, не смотря на противоположность различного рода "мнений", все они должны признаваться в качестве равноценных с точки зрения значений истинности. С признанием принципа плюрализма мнений связывается сама возможность свободы и творчества, в особенности в области социогуманитарных наук.

"Возможности человека безграничны", - до звона в ушах, безостановочно, уверенно и напористо вещают в продолжение двух десятков лет "перестроечные" средства массовой информации России. "Человек может пройти сквозь стену", "преодолеть астрономические расстояния со скоростью света", "спасти мир от "плохих парней" (земного или космического происхождения - В.С.), "добиться осуществления любых желаний посредством развития индивидуальной инициативы", - систематически и безапелляционно твердит газетная, журнальная, книжная, рекламная и др. продукция отечественного рынка "идейно-пропагандистских, культурно-просветительских и образовательных услуг. Похоже, что нынешний "свободный рынок" массового потребления товаров духовного производства, остается одним из наиболее защищенных бастионов проекта "Просвещения", проникнутого верованиями в абсолютность антропологических, образовательных и социально-этических идеалов научно-технического прогресса. В силу этого от реализации просветительских замыслов пострадали прежде всего цивилизации Запада. Свойственные им традиционные формы ментальности, знания и самосознания оказались вытесненными изобретениями научного прогресса и перманентной модернизации. Распад фундаментальных структур западной духовной традиции, выразившийся в деградации гуманистических идеалов христианства и релятивизации познавательных принципов античной науки и философии, не мог не затронуть важнейшие смысложизненные аспекты социокультурной реальности в целом.[2] Завершающееся на наших глазах саморазрушение некогда величественного незыблемостью своих основоположений проекта Просвещения, осуществляется в атмосфере полной утраты какой-либо устойчивости и определенности, столь характерной для нынешней ситуации постмодерна.[3] Проистекающие отсюда трудности связаны даже не столько с чудовищным искажением антропологической и социальной реальности неограниченным произволом фантазии постмодернистской "чувствительности". Текучесть и неустойчивость ментальных структур отвечает характерным массивам практик, лишенным почвы не только истории, но и повседневности. А это свидетельствует о происходящей, а возможно уже происшедшей радикальной замене фундаментальных стратегий понимания, связанных с отказом от некоторых требований просветительского разума.[4] Фактически речь должна идти о коренном преобразовании бытийно-онтологических предпосылок понимания и практического действия. Ответы на вопросы о человеке, его образовании и воспитании оказываются возможными лишь при условии предварительного уяснения природы современной социокультурной реальности, необратимо эволюционировавшей под влиянием более чем 300 - летней модернизации.

Разрывы связей между прошлым и настоящим европейской культуры обнаруживаются, прежде всего, в вытеснении и утрате ранее жизненно важных интеллектуальных традиций. Разум как источник универсальных истин, самодостаточная система средств построения жизненно-практического порядка постепенно утрачивает статус непогрешимой основы культурно-цивилизационного творчества. Опыты рационального обоснования принципов образования человека и политико-правовой организации общества, норм нравственного поведения, правил научности рассуждения, критериев истинности знаний и т.д. хотя и основываются на единых предпосылках, апеллируя к антропологическим, или социальным конструкциям метафизики, не достигают цели. Во всех случаях, - идет ли речь о рациональном обосновании морали и идеалов нравственно-этического воспитания или же о логико-дискурсивных экспликациях содержания и структуры образовательного процесса, - имеется в виду достижение консенсуса мнений, примиряющего иногда противоположные позиции на почве единства основоположений европейской рациональности. Когда Ж.Ж. Руссо, Д. Юм, И. Кант, Шопенгауэр или Ницше приходят к согласию относительно условий и характера рационализации, то тем самым они приходят к общему мнению о сущности морали, воспитания и образования. Ведь если рациональность рассматривают в качестве атрибутивного определения природы человека, то правила воспитания, образования, морального поведения и т.д. можно объяснить и обосновать как такие, следование которым только и можно ожидать от человеческого существа, наделенного именно такой природой.

И причиной и следствием распада бытийно-онтологических оснований научной рациональности в ХХ веке является релятивизация правил и словаря логико-дискурсивной аналитики. Нынешние рациональные построения концепций антрополого-образовательной или социокультурной реальности отличаются достойной удивления бессвязностью, фрагментарностью логико-структурной оформленности смысла, архаичностью "арсенала" концептуальных и терминологических средств. В силу их укорененности в составе уже давно себя скомпрометировавших формообразований метафизического мышления, современность оказывается непроницаемой для европейской рациональности. Кризис умозрительно-спекулятивной догматики идеалов Просвещения на почве несовместимости проистекающих из них практик (образовательных, социальных и др.) с целями человеческого существования стал причиной утраты определенности, а значит всеобщности и необходимости антрополого-образовательных и социально-этических суждений Разума.

Развитие логико-дискурсивного опыта в горизонте неопределенности оказывается чреватым распространением тенденций социально-философского и философско-педагогического номинализма в форме различного рода сепаратистских движений и тяготения к тотальной партикулярности. Вопреки прогрессивистским замыслам новоевропейской рациональности, сформулированным у истоков современности (XVI-XVII вв.), ХХ и начало XXI вв. демонстрируют запредельные масштабы размежевания и борьбы "всех против всех". Пример наиболее значительного события всемирной истории последних двух десятилетий, - распад СССР, наглядно демонстрирует объяснительно-прогностическую и непосредственно практическую беспомощность новоевропейской рациональности. Нельзя не признать, что в "… посткоммунистическом мире, где разрушение советского государства ознаменовало собой период сдвигов и потрясений, вполне сопоставимых с теми, что последовали за падением Римской империи, коллапс просвещенческой идеологии марксизма закончился не глобализацией, распространением на весь мир институтов западного гражданского общества, как полагали праздновавшие победу западные либералы, а возвратом к докомунистическим традициям исторической вражды и ко всем проявлениям анархии и тирании".[5] С другой стороны сделанная в западных культурах ставка на развитие индивидуализма и безусловную приоритетность научной рациональности в структуре видов познавательной деятельности привела к разрушению традиционных форм морального поведения ознаменовавшемуся отнюдь не становлением новой, более совершенной цивилизации, а торжеством воинствующего нигилизма.[6] Существенному испытанию на прочность подвергаются группы ценностей, образующих пространство так называемого "социального капитала" культуры Запада. "Социальный капитал", т.е. необходимый набор неформальных правил и норм индивидуального поведения, обеспечивающих возможность солидарности (справедливость, ответственность, правдивость и др.),[7] подвергается систематическому обесцениванию прямо пропорционально возрастанию степени "атомизации" общества в следствии укрепления позиций социального нигилизма. Деградация социальных механизмов воспроизводства отношений солидарности и сотрудничества затрагивает не только морально-этические, но и производственно-экономические, социально-политические аспекты жизни общества. По мнению М. Вебера решающее значение для развития капитализма имеет шкала аксиологических установок культуры, поддерживающих наряду с конкуренцией высокий уровень сотрудничества и взаимопомощи.[8]

Конечно, нельзя исключать возможности успешного производственно-экономического роста, эффективности мероприятий по социальной организации и управлению, по совершенствованию образовательной среды и др. в случаях отсутствия необходимого набора норм неформальных межличностных и общественных отношений. Возникающие отсюда трудности могут быть в известной мере преодолены за счет использования существующего многообразия видов чисто формальной регламентации поведения отдельных индивидов, социальных групп, этнокультурных или конфессиональных объединений и др. (конституция, системы права, контракты и др.). Однако в этом случае многократно возрастает социально-экономическая стоимость организационно-управленческого обеспечения консолидированной деятельности индивидов в сферах материального и духовного производства, утрачиваются условия, необходимые для формирования и развития гражданского общества.

Единственной формой оправданности социальных и антрополого-образовательных проектов научной рациональности остается принятие согласующихся с наиболее весомыми интересами (индивидуальными или групповыми) управленческих решений. Мир неопределенности, "…блуждание не знает истины бытия, но зато оно развертывает полностью заорганизованный порядок и обеспечение всевозможного планирования… поэзии… культуры.… Этим вызвана необходимость "руководства", т.е. планирующе-расчитывающего обеспечения совокупности сущего…"[9] В свою очередь "Руководители" в данных условиях начинают рассматриваться как "…определяющие ход дела работники организации оснащения, которые… пытаются взять в свои руки блуждание".[10] Отсюда апелляции к человеческому Разуму, которому в силу всемирно-исторической значимости поставленных перед ним задач приписывается способность свободного, т.е. произвольного провозглашения универсальных истин, необходимых к исполнению в природе и культуре.

Столь мощное укрепление позиций неолиберальной идеологии создало благоприятные условия для существенного роста активности общественных движений Запада, направленных против всех без исключения ограничений свобод индивида. Итоги целенаправленного разрушения ранее общепринятых социальных норм и правил нравственного поведения могут служить наглядной иллюстрацией масштабов и характера социально-этической стоимости производственно-экономических преимуществ "цивилизованных" демократий, ориентирующихся на частные интересы вопреки общественным добродетелям. Нельзя не признать, что построенные на крайне индивидуалистических началах общества либеральной демократии и рыночной экономики демонстрируют едва ли не образцовые примеры технико-технологического роста в ХХ веке. Это в сочетании с экономическими просчетами социалистического строительства послужило поводом для заключений теоретиков о невозможности альтернативы современному неолиберализму, о "конце истории" и мотивировало начало реставрации капитализма в России в строгом соответствии с рационально (да и практически) обоснованными принципами рыночной экономики.

Однако, опыт западных технических цивилизаций так же как и российских реформ последних 15-20-ти лет свидетельствует, что изменения жизни общества согласно таким основополагающим ценностям неолиберализма как "индивидуализм", "плюрализм" и толерантность чреваты угрозами деградации морали и распада социальных связей. Более того, рационально оправданная, экономически эффективная ставка на частные, собственные интересы индивида в ущерб потребностям общества стала важнейшей причиной образовательных кризисов и "антропологических катастроф" на почве тотальной дегуманизации межличностных и общественных отношений.

Апеллируя к науке как последней инстанции, устанавливающей меру целесообразности тех или иных экономических, политических или образовательных проектов, ХХ век продемонстрировал не столько всесилие, сколько беспомощность человеческого разума перед лицом нередко им же созданных антрополого-образовательных проблем. Проистекающая из их неразрешимости фатальная неизбежность вполне прогнозируемых глобальных кризисов, региональных катастроф и социальных конфликтов все чаще осознается в контексте эсхатологии предопределенности, утраты свободы и обреченности человеческого существования, ставшего заложником игры стихийных сил научно-технического прогресса. Проистекающее отсюда мироощущение, зыбкости и неустойчивости бытия имеет своим следствием тотальную одержимость к провозглашению "новейших идей" и "ценностей", потерянные метания призывов к "делу" и к непременной духовности".[11] В силу релятивизации всех без исключения сфер жизнедеятельности, утраты осмысленного отношения к реальности, источником ее хотя бы какой-то организованности и упорядоченности становятся особые формы "разумности". В частности, Хайдеггер констатирует факт замены человеческого разума "чутьем" как некой инстинктивной интеллектуальной способностью расчета, планирования и упорядочения.

Оправдываются самые мрачные опасения Ф. Ницше, охарактеризовавшего состояние европейского интеллекта в весьма далеких от оптимизма тонах. В одной из своих наиболее популярных работ, относящихся к концу ХХ века. - "Так говорил Заратустра" Ницше утверждал: "Мы проводим эксперимент! Возможно, человечество от него погибнет! В добрый час!".[12] Согласно Хайдеггеру "Чутье"… считалось прежде отличительной чертой животного, которое выявляет и фиксирует в своей среде обитания полезное и вредное ему и сверх того ни к чему не стремится. Надежность животного инстинкта отвечает слепой замкнутости живого существа внутри области, которой оно пользуется".[13] Чутье это есть "разумность сверхчеловека" (Ницше), превращающая реальных человеческих индивидов в "сырой материал" для образовательного экспериментирования, экономического расчета и социального планирования. Хайдеггер был недалек от истины, утверждая, что "поскольку человек есть важнейшее сырье, можно ожидать, что на основе сегодняшнего химического исследования со временем будут сооружены фабрики для искусственного создания человеческого материала".[14] Что же, его прогнозы уже оправдываются и в полной мере подтверждаются успехами технологий клонирования людей.

Исходя из оценки антрополого-образовательных и социокультурных объективаций научной рациональности в ХХ веке уже трагически звучат поставленные еще И. Кантом вопросы: "Что я могу знать?", "Что я должен делать?", "На что я смею надеяться?", и, наконец, "Что такое человек?"

Действительно, а что же я могу знать? Иначе говоря, что такое человеческий разум более 200-х лет спустя после выхода в свет кантовских "Критик…"? Является ли рациональность источником заслуживающих доверия знаний, которые могут считаться надежной основой построения современных социальных и антрополого-образовательных практик?

Опыт второй половины ХХ века и начала ХХI века характеризуется очевидным нарастанием скептицизма в оценке достижений европейской рациональности и будущего, построенных на их основе цивилизаций. С конца 60-х - начала 70-х годов прошлого столетия распространяются и набирают силу тенденции тотального критицизма, охватывающие и духовную сферу жизни общества, и социальную практику. Критический рационализм (К. Поппер), например, представляет не только одно из ведущих направлений в области философии науки. Одновременно он выполняет роль идеологической доктрины и политической программы западноевропейской социал-демократии, а так же концептуальной основы конструирования образовательного процесса так называемого "открытого общества".[15] Наряду с этим рациональная критика ранее господствовавшей кумулятивистской версии развития науки с позиций идеи "научных революций"[16] потребовала переосмысления онтологических предпосылок и теоретико-познавательных условий логико-дискурсивной осмысленности образовательного процесса. Неотложная необходимость осуществления такой работы становится еще более очевидной по мере превращения философии науки из апологии "научной рациональности" в орудие ее уничтожающей критики. Согласно взглядам сторонников "методологического анархизма",[17] претензии науки на провозглашение непогрешимых истин не выдерживают критики вследствие ее принадлежности к идеологической сфере. Наука с этой точки зрения является одним из наиболее агрессивных институтов социальной репрессии, который добивается признания универсальности своих воззрений и доминирующего положения в обществе путем насильственного проведения принципов идеологии рационализма.

Жестко отрицательными являются оценки "научной рациональности" лидерами экзистенциализма и постмодернизма. По мнению Ж. П. Сартра все социальные институты будущего общества и, прежде всего, образовательные структуры есть не что иное, как различные формы подавления человека, исключающие возможность свободы и творчества. Наука, "идеология рационализма" представляются в качестве глубоко враждебной человеку, несовместимой с требованиями "подлинности" его существования силы, создающей репрессивные институции власти, образования, семьи и т.д. Так же как и сторонники "методологического анархизма" (П. Фейерабенд), экзистенциализм в лице Ж.П. Сартра считает не только оправданным, но и необходимым активное сопротивление идеологии и практике "рационализма" как наиболее агрессивной форме социального насилия.

Научная рациональность подвергается острой критике и с позиций постструктурализма и постмодернизма. Оба эти, во многом сходные направления западной философии оформляются и эволюционируют в качестве мировоззренческой альтернативы проекту Просвещения. Опираясь на концепцию культуры как определенного единства многообразия "языковых игр" (Л. Витгенштейн), лидеры постмодернизма склонны усматривать истоки авторитарности власти, репрессивности социальных институтов в той идее рациональности, которая сложилась у истоков новоевропейской науки и философии и обусловила становление, а затем и доминирующее положение ценностей Просвещения в образовании и культуре. Постмодернистская критика европейской рациональности осуществляется в контексте предельной радикализации идей эпистемологического релятивизма и вместе с тем ориентирована на максимально широкое использование ее собственного концептуального и терминологического "арсенала" в целях доказательства универсальности структур мифологического мышления и ошибочности убеждений в непогрешимости процедур логико-дискурсивного (или опытно-экспериментального) обоснования научных истин. Правда, стремления опереться на авторитет науки с целью ниспровержения ее познавательных идеалов и укрепления позиций иррационализма все чаще наталкиваются на достаточно жесткое сопротивление специалистов в области ведущих отраслей естествознания и математики. В частности, в одной из недавних подготовленных высококвалифицированными специалистами западного научного сообщества публикаций, постмодернистская "патристика" в лице Ж. Делеза, Ж. Дерриды, Д. Гваттари, Ж. Лакана, Ж. Лиотара и др. не без оснований была обвинена "… в постоянно повторяющемся насилии над понятийным аппаратом и терминологией, заимствованными у физики и математики"[18]. Если не вдаваться в подробности развитой авторами аргументации, то в самом общем виде под "насилием" они имеют в виду: во-первых, свойственные постмодернистской "чувствительности" "… разглагольствования по поводу научных теорий, о которых имеются в лучшем случае чрезвычайно туманные представления". Во-вторых, "… внедрение естественнонаучных понятий в гуманитарные науки без каких-либо предварительных концептуальных или эмпирических обоснований" самой правомерности такого рода операций. К примеру, утверждается, что "поэтический язык может быть теоретизирован в терминах мощности континуума, а Бодрияр рассуждает о том, что современная война протекает в неевклидовом пространстве". В третьих, "… демонстрация поверхностной эрудиции посредством бессовестного разбрасывания технических терминов в таком контексте, где они совершенно неуместны". В четвертых, "Манипуляция фразами и фразами и предположениями фактически бессмысленными" [19].

С развитием критики научной рациональности и проистекающих из нее практик связаны, конечно, яркие страницы напряженной, не лишенной драматизма идейно-теоретической борьбы, выражающей потребности бытийно-онтологической осмысленности образовательных, антропологических, социально-этических и др. аспектов настоящего и будущего европейской, а значит и отечественной культуры. Однако, еще более впечатляющими, стали в значительной мере обусловленные высоким накалом теоретического критицизма события истории молодежной контркультуры ХХ вв. Активное сопротивление тотальной дегуманизации социальных связей под влиянием успехов научно-технического прогресса, достигает своего апогея с начала 50-х гг. ХХ века в движении "новых левых", а затем молодежной, фактически студенческой революции 1968 года. К маю 1968 г. развитие умонастроений тотального скептицизма и критицизма в общественной идеологии достигло предельных значений. Такое мироощущение как оказалось в полной мере отвечало крайнему обострению состояния "войны всех против всех" в развитии буржуазной демократии. По мнению одного из ведущих идеологов "новых левых" Г. Маркузе "… студенческое движение началось с восстания в университете против существующих структур университетов, которые были настолько архаичны, что ориентировали преподавание (лекции, семинары и др.) исключительно на удовлетворение кадровых потребностей современной общественной системы, на подготовку специалистов, необходимых для укрепления капиталистического аппарата управления, против абстрактной, оторванной от реальности жизни университетов… Все началось с университета, поскольку университет - ключевая структура всего капиталистического общества, постольку сразу же требования, касающиеся университета трансформировались в восстание против общества в целом, которое студенты расценивают как репрессивное, "деградирующее".[20] Так как движущей силой бунта является молодежь, то и инициированный студенческими группами социальный конфликт развивался в форме абсолютного противопоставления нового старому, модернизации традиционализму, ценностных установок поколений "отцов" и "детей", личности и политико-правовой регламентации ее поведения и т.д. Данное распределение "силовых линий" студенческого бунта объясняется тем, что противопоставление поколений, свойственных им особенностей аксиологии, антрополого-образовательных идеалов, социально-политических предпочтений всегда было и остается наиболее близким путем достижения главной цели, - завоевания для себя места под солнцем, обретения независимости (от старшего поколения, общества и т.д.), повышения и укрепления социального статуса. Сам же молодежный протест мотивируется постоянным усилением процессов духовной деградации, отчужденности от власти, свободного творчества, попытками сведения человеческого существования к гонке накопительства и потребления. Чудовищные масштабы дегуманизации, бюрократизма и коррупции, потребительский фетишизм, - главные объекты "нонконформистской" критики, составляющие оппозицию молодежной "контркультуре".[21] Исходя из этого следует истолковывать разрыв "новых левых" со стандартами и нормами официальной культуры, их установку на создание нового комплекса ценностей, требование формирования "нового человека", с "новой чувственностью", "новой структурой инстинктивного поведения", новой "экзистенциальной среды", снимающей репрессивно-дегуманизирующие последствия технико-технологического роста.

Выдвижение этих задач на передний план социально-политической борьбы молодежи 50-х - конца 60-х гг. нельзя не рассматривать, конечно, в качестве специфической формы выражения требований университетских реформ. Так, в частности, считал Маркузе, усматривая непосредственную связь между "выходом студентов на улицу, в трущобы, в массы" и внутренними законами научного знания, образовательного процесса, которые в силу своей природы изначально противостоят любым формам социального насилия.[22] Однако наряду с учетом факторов, принадлежащих к сфере духовного производства, нельзя не принимать во внимание и существенные изменения, в социальном положении интеллигенции и студенческой молодежи в ХХ веке. Непосредственные свидетели, участники майской студенческой "революции" 1968 г. согласны с тем, что начало массовых движений протеста во многих странах было связано с борьбой за достижение узко корпоративных требований (реформы высшего образования, преобразование структуры университетов, право на активное участие в политической деятельности, социальные гарантии студентов, выпускников и преподавателей и др.). В дальнейшем же эти требования частного, группового характера оказались переформулированными в лозунги и призывы, преследующие цели социокультурных и политико-правовых преобразований, затрагивающих принципиально важные аспекты существующего общественного строя. Столь существенные метаморфозы в определении задач массовых студенческих (и молодежных) движений протеста мотивированы качественными преобразованиями социального статуса интеллигенции и студенческой молодежи, утративших независимость и привилегированное положение. В отличие от гарантий индивидуальных (и корпоративных) свобод и достаточно высокого уровня жизни, которые были обеспечены всего несколько десятилетий назад, интеллигенция и студенческая молодежь 50-х - 60-х гг. оказались выброшены силами научно-технического прогресса на рынок наемного труда и превратились из "интеллектуалов", "совести", "духовных наставников" и т.д. нации в продавцов своей собственной рабочей силы. Как и наемный рабочий, владелец собственного физического труда, работник сферы духовного производства, для того чтобы существовать "… должен на рынке труда заключить контракт с капиталистом. Он должен стать крохотным винтиком в механизме буржуазного государства, и превратиться в труженика, получающего заработную плату… Сегодняшний студент является прообразом работника умственного труда, который будет рабом системы прибылей …Молодой интеллигент сталкивается со скупым на работу мальтузианским обществом, которое не способно включить в свою структуру потенциальную рабочую силу нового поколения, которое не может ни представить новому поколению работы, ни поставить перед ним высокие исторические цели".[23] За исключением тех, добавим, которые диктуются унылой повседневностью эскалации накопления, прибыли и потребления. Именно такая оценка положению дел дается и в так называемой "Сорбонской хартии" 1968 года: "Раньше мы представляли ничтожную горстку будущих привилегированных лиц. Теперь мы являем не слишком большое, избыточное для современного общества "меньшинство". Мы, дети буржуа, больше не уверены в своем будущем положении руководителей. Такова единственная причина нашей революционности".[24]

Все более увеличивающийся разрыв между притязаниями и реальностью, между пропагандируемыми ценностями и действительностью послужил источником распространения и укрепления религиозного сектантства, оккультизма и мистики. Иррационализм, антитехнократизм и антисциентизм становятся выражением сущности идеологии и практики молодежной контркультуры. За исключением пассажа о романтических иллюзиях, в целом можно согласиться с оценкой молодежного бунта в "Time" еще в 1969г. По мнению газеты, молодежь взбунтовалась "… как и романтики XIX столетия против общества, которое как они считали, стало чрезмерно регламентированным. Как и ее предшественники, она поднялась против рационализма, возлагая на него вину за уничтожение всего стихийного и призывая вместо этого к беспрепятственному выражению эмоций".[25]

Понятно, что в данном случае речь идет не о рационализме, или человеческом разуме как таковых. Негативные реакции, достигающие значений "конфликта поколений", "переоценки ценностей", "создания нового человека", "изменения общественного строя" и др. провоцируются сложившимися в новоевропейской истории способами применения рациональности в форме методов научно-технического, опытно экспериментального моделирования и конструирования природы, антропологической и образовательной реальности.

При попытке уяснения сущности альтернативы славянофильства и западничества, современного состояния оппозиции, "Европа - Россия" обнаруживается, что различение и абсолютное противопоставление опыта отечественной духовной традиции западу всегда осуществлялось в контексте активного сопротивления отнюдь не рациональности как таковой. Русская философская классика XIX и XX столетий выступала решительно против рациональности, истолкованной в духе позитивизма, сциентизма и технократизма. Критика "западного рационализма" никогда не была выражением интересов досужей схоластики, несущественных оппозиций чисто теоретического характера. Ее основу составляли вполне прогнозируемые опасения отрицательных антрополого-образовательных и социокультурных последствий некритического использования достижений западных технических цивилизаций в опыте отечественных реформ. Эти опасения, как свидетельствуют уже совершенно очевидные факты едва ли не 20-летней истории "перестройки", "шоковой терапии", "реструктурации" и т.д. промышленности, сельского хозяйства, здравоохранения, культуры и образования России, - оказались более чем оправданными. Насильственное встраивание казалось бы чисто технологических изобретений новоевропейской рациональности в организационно-управленческие структуры Российского общества обусловило их прогрессирующую деградацию, распад жизненно важных форм общения (семья, этнокультурная группа, нация и др.), негативные мировоззренческие сдвиги и изменения национального самосознания.

С этой точки зрения показательными представляются результаты недавнего конкурса сочинений на тему "Что значит быть русским сегодня?"

Он был проведен в 2003 г. по инициативе целого ряда авторитетных организаций ("Учительская газета", "Комитет по культуре и туризму" гос. думы, "Русский клуб искусства и культуры" и многие др.). На конкурсе было представлены более 60-ти регионов России, а так же республики Прибалтики, Северного Кавказа, Украины и Белоруссии. Молодежь в возрасте от 15 до 20 лет приняла участие в конкурсе более чем 600-ми сочинений, посвященных в высшей степени сложной проблеме национальной идентичности и национального мироощущения. Письменные работы участников конкурса можно рассматривать в качестве своего рода подведения некоторых итогов коренной ломки мировоззренческих, а значит и смысложизненных установок подрастающего поколения вследствие гибели великой державы, крушения выдвинутых ею антропологических, образовательных и социально-политических идеалов. Попытки найти себя в завалах обломков имперской идеологии и инвестируемых "цивилизованными демократиями" ценностей неолиберализма исполнены высокой напряженностью переживаний трагической неопределенности "текущего момента" и вместе с тем внушают надежды на будущее. Вот лишь некоторые примеры размышлений на тему "Что значит быть русским сегодня" из более чем 50-ти, отобранных комиссией для полуфинала работ. "Я - русский," - пишет семнадцатилетний Антон Чубуков из г.Чайковский Пермской области. - "В повседневную жизнь это вносит некоторые особенности. По мнению некоторых, это обязывает меня быть бесшабашным, пить водку и "говорить матом". Иностранцы упорно ищут во мне черты американца, француза, немца, а не находя их, возмущаются и не могут простить мне, что я - русский. Для жителей 14 республик, бывшего СССР, татар, башкир и других народов, имеющих свои автономии в составе России, моя национальность - лишний повод упрекнуть меня в национализме. Для учителей это возможность пристыдить меня великими соотечественниками и веский довод для того, чтобы заставить меня читать русскую литературу и учить русский язык.

Отягчающим обстоятельством является то, что я живу в России. Тогда, по мнению государства, это просто обязывает меня любить родину, служить в армии и платить налоги. За это мне предоставляются некоторые права и гарантии, воспользоваться которыми, я смогу лишь научившись ходить по различным конторам, пробиваясь сквозь полное равнодушие чиновников.

Да, в наших вузах мы можем стать классными специалистами , живя в России, можем ходить в лес и собирать там грибы, купаться и ловить рыбу в редких незагрязненных реках, у нас, наконец, можно полностью проявить себя криминальным талантом различного толка… В России мне представляются огромные "возможности" для службы людям и государству. Проучившись 5 лет и согласившись на мизерную зарплату, я стану врачом или учителем, буду называться "бюджетником", иногда бастовать, а все свободное время проводить на дачном участке, чтобы вырастить скудный северный урожай и прокормить семью. Но если я научусь воровать у государства крупные суммы так, что оно останется у меня в долгу, я стану "новым" русским. Мои соотечественники не лучше и не хуже меня… имеют ряд особенностей: они (т.е. мы) плохо говорят на русском языке, употребляя дикую смесь из жаргона, мата и английского, любят бороться за чистоту, не переставая гадить вокруг себя, гордятся своим прошлым, не верят в будущее и всегда находят виноватых за день сегодняшний. Быть русским - значит быть виноватым… русский - это не национальность, не принадлежность к государству, а особое состояние, можно сказать болезнь.

Реально же то, что определение "русский" меня ни к чему не обязывает. Я не обязан любить русские обычаи, не обязан знать русскую историю и не обязан почитать русскую культуру. Я могу и не любить свою Родину, не встать на ее защиту. Потому что, если я - русский, то, уже может быть, на подсознательном уровне, люблю свою Родину, словно отца и мать, во мне будит чувства русский фольклор, который невозможно понять только разумом, мне интересна русская история… Я люблю и понимаю русскую культуру… Я встану на защиту Родины в камуфляже, рабочей робе, или деловом костюме, потому что я не переживу ее потери…

…Быть русским - значит гордиться не только былой славой… но и тем, что ты просто "имеешь честь быть русским".[26]

Очень тревожными, но вместе с тем сдержанно оптимистическими являются оценки масштабов и характера Российского национального кризиса подавляющего большинства участников конкурса. Едва ли не все они склонны связывать причины нынешней антропологической и социальной катастрофы России не столько с внутренними, сколько с внешними факторами ее исторического развития. "Будет ли русский жить, или он поддастся чужеродным силам…, принимая их условия,… и вымрет на этом пути…"[27] (Попов Вадим, 21 г., Ростов-на-Дону). По мнению Соснякова А. (20 лет, г. Боровичи), дело в том, что "…национально-патриотические идеалы в современной России заменены западными культами "золотого тельца" и бездуховности…"[28] А. Борисов (16 лет, г. Кандалакша) убежден, что "…одной из причин неудач в переустройстве российской действительности явилось сложившееся и культивируемое …. неуважительное, если не сказать, хамское отношение к титульной (т.е. русской) нации…"[29] В конечном счете в подавляющем большинстве случаев национальная катастрофа России последних десятилетий ХХ века прямо или косвенно связывается с экспансией западной рационалистически-технократической цивилизации, свойственного ей миропонимания, а так же образа частной и общественной жизни, формируемых посредством образования.

Продолжение следует.

[1] См.: Фукуяма Ф. Великий разрыв. М., 2003, С. 25

[2] См.: Хорнхаймер, Адерно Диалектика Просвещения. М., 1997.

[3] См.: Лиотар Ж.Ф. Состояние постмодерна. СПб., 1998.

[4] См.: Мамчур Е.А. О релятивности, релятивизме и истине. - Эпистемология и философии науки. М., 2004, Т.1, № 1.

[5] Грей Д. Поминки по Просвещению. М., 2003, с. 280-281

[6] См.: Там же, с. 281

[7] См.: Там же.

[8] Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. - В кн.: М. Вебер Избранные произведения. М., 1991

[9] Хайдеггер М. Преодоление метафизики. - В кн. Философия М. Хайдеггера и современность. М., 1989, с. 226

[10] Там же.

[11] Хайдеггер М. Преодоление метафизики. - В кн. Философия М. Хайдеггера и современность. М., 1991, с. 225

[12] Ницше Ф. Так говорил Заратустра. - соч. в 2-х т.2 м., 1990, С .55.

[13] Хайдеггер М. Преодоление метафизики. - В кн. Философия М. Хайдеггера и современность. М., 1991, с. 227

[14] Хайдеггер М. Преодоление метафизики. - В кн. Философия М. Хайдеггера и современность. М., 1991, с. 227

[15] См.: Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 1-2, М., 1995

[16] См.: Кун Т. Структура научных революций. М., 2001

[17] См.: Фейерабенд П. Избранные труды по философии науки. М., 1986

[18] Socal A. Bricmont M. Fashionable nonsense. N.Y., 1999, p.10.

[19] Jbid., p.11.

[20] Marcuse H. Intervju. - Knjizevne novine. Belgrаd, 14.09.1968, № 336, S 8-9

[21] Marcuse H. Intervju. - Knjizevne novine. Belgrаd, 14.09.1968, № 336, S 8-9

[22] См.: Marcuse H. An Essay on Liberation. Boston, 1969, P. 27-29

[23] См.: Franсe Nouvelle 30.X. 1968

[24] См.: The Changing Values on Campus political and personаl attitudes of today's college students. NY. Wach.,1972,P.11

[25] См.: "Time", 19.XII.,1969

[26] См.: Stringer, февраль 2004, С. 6

[27] Там же С.7

[28] Там же

[29] Там же

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку