CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная arrow Подшивка arrow 2005 arrow Теоретический журнал "Credo" arrow Критика и библиография,С.П.Иваненков, В.Н.Лукин, Т.В.Мусиенко
Критика и библиография,С.П.Иваненков, В.Н.Лукин, Т.В.Мусиенко

Критика и библиография

На пути к целостному осмыслению глобализации
Чумаков А.Н. Глобализация. Контуры целостного мира: монография. - М.: ТК Велби, Изд-во Проспект, 2005. - 432 с.

Предлагаемая вниманию читателей монография одного из известных представителей отечественной глобалистики А.Н. Чумакова - исследование глобализации, представленное в контексте соотнесения глобализации как феномена, процесса, явления с развитием теоретической рефлексии глобальных процессов на различных этапах мировой истории. Сложность синтеза в самом объекте исследования и неординарность в постановке проблемы вызывают неподдельный интерес у заинтересованного читателя, а полемичность и стилистика изложения результатов исследования побуждают к размышлениям, к продолжению изучения затронутых в книге и иных аспектов этой многогранной темы.

В монографии обоснована комплексная методологическая стратегия, позволяющая исследовать все разнообразие аспектов глобализации, которая представлена с позиций философского, политологического, исторического и иных областей научного знания. О фундаментальности полученных научных результатов свидетельствует уже тот один факт, что многогранность проблемы, многообразие исследуемых процессов, а также многослойность формирующегося знания о глобализации потребовали обращения к междисциплинарному подходу не только самого автора монографии, но обусловили необходимость привлечения к всестороннему анализу содержащихся в книге научных результатов нескольких специалистов, исследующих философские, политологические и исторические аспекты глобальных процессов.

В исследовании А.Н. Чумакова разработан ряд важнейших и сложных научных проблем.

Во-первых, в книге представлена совокупность научных положений, позволяющих судить о том, что автор обосновывает теорию и воплощает новую программу исследования объективных процессов и тенденций глобализации, отличающуюся несомненными эвристическими возможностями. Тем самым, автором вносится существенный вклад в решение важнейшей проблемы построения теории глобализации и основанных на ней стратегий управления рисками. В числе наиболее существенных моментов, связанных с построением идеализированного объекта теории глобализации следует отнести модели и схемы, выступающие как конструктивные средства развертывания всей системы разрабатываемой теории и содержащие элементы наглядности, которая позволяет иллюстрировать подвижные динамические процессы. Модели геобиосоциосистемы, эпогенеза, эпометаморфоза и др. выступают не только как теоретические модели исследуемой реальности, но вместе с тем содержат в себе определенную программу исследования, которая реализуется в построении общей теории глобализации в рамках проведенного автором исследования, а также образует рамки и устанавливает перспективы поиска новых решений научной проблемы.

Во-вторых, в монографии последовательно решается проблема гетерогенности содержания категорий, концептуальных оснований глобалистики. Автор - один из немногих, кто объединил усилия по систематизации научного аппарата глобалистики и преодоления трудностей обоснования выдвигаемых гипотез и концепций в этой области ввиду несовместимости, неполной адекватности употребляемых категорий. Успешные решения в этом направлении нашли соответствующее отражение в издании энциклопедии "Глобалистика", одним из соредакторов которой является А.Н. Чумаков. Монография - еще один важный шаг в разработке проблемы определения и уточнения основных категорий глобализации и их интерпретаций.

В-третьих, автором представлены новые решения проблемы выделения предметных полей (направлений) исследования глобализации. Первое предметное поле - глобалистика как сфера интегративного научного знания и соответствующая область практики, отличающаяся от конкретных, частных научных дисциплин тем, что ориентирована на осмысление объективных глобальных тенденций и принципиальное преодоление порождаемых ими проблем и рисков. Основные положения, определяющие подходы к разработке данного предметного поля, а также выявленные магистральные темы междисциплинарного анализа обоснованы в главе первой "Глобальные трансформации современного мира". В данном отношении следует особо подчеркнуть многоуровневость применяемого автором подхода, сочетающего микро-, мезо-, макро-, и мегауровни в осмыслении исследуемых глобальных процессов и проблем. Знаковым в этом смысле является то, что глава открывается постановкой проблемы человеческого измерения глобализации (микроуровень) и включает на выходе анализ феномена глобализации и этапов развития глобалистики (мегауровень). Отмеченная исходная посылка разрабатываемой теории глобализации позволяет говорить об актуализации теоретической проблемы многоуровневости и полиаспектности в концептуализации глобальных процессов, которая постепенно формируется в относительно самостоятельную линию в отечественных научных изысканиях.[1]

Второе предметное поле - глобализация как феномен реальной действительности. В рамках данного предметного поля подготовлены вторая и третья главы монографии, в которых одновременно проводится анализ сложного и противоречивого взаимодействия исследуемой глобальной действительности и научной мысли, теоретической рефлексии процессов глобализации. В качестве важнейшей выделена тема научно-технического прогресса и информационной революции в контексте глобализации, рассматриваемая во второй главе книги. В то же время это не означает сужения исследования в направлении концептуализации какой-либо отдельной стороны процесса глобализации. Напротив, монографию отличает принципиальность и последовательность позиции по преодолению редукционизма в пользу холистического (целостного) подхода как основы преодоления техно-, экономо-, киберцентризма и иных видов одностороннего видения природы глобализации. Это особо отчетливо просматривается в содержании третьей главы монографии, в которой обосновывается методологическая стратегия исследования глобализации как естественно-исторического процесса. Осуществленный автором теоретико-методологический синтез, в рамках которого предпринята неординарная попытка соединения принципов и методов различных форм гуманитарного знания применительно к специфике объекта исследования, представляется новационным решением, которое, вполне возможно, может оказаться в разряде эффективных исследовательских стратегий с широкими интерпретационными и прогностическими возможностями по отношению к сфере реальности, изучаемой теорией глобализации.

Заслуживает внимания то обстоятельство, что обосновываемая холистическая теория глобализации и подход к концептуализации соответствующих процессов связываются прежде всего с понятиями "культура" и "цивилизация". Основной тезис предлагаемой книги формулируется следующим образом: "в результате развития и совершенствования культуры, зародившейся с появлением первых людей, на определенном историческом этапе (с эпохи неолитической революции) возникли и стали совершенствоваться цивилизационные связи, породившие отдельные очаги цивилизации; цивилизационное развитие изначально способствовало унификации общественной жизни и привело к середине второго тысячелетия - а точнее, в эпоху Возрождения и Великих географических открытий - к началу реальной глобализации, которая в последнее столетие переросла в глобализацию многоаспектную, обусловив в свою очередь формирование мирового сообщества и появление во второй половине XX в. глобальных проблем человечества".[2]

Третье предметное поле - теоретическая рефлексия глобализации, то есть феномены научной мысли как объект исследования. Это направление остается новым и мало разработанным в современной глобалистике и обращение автора монографии к данной проблеме восполняет в определенной мере данный пробел. Результаты разработки проблемы изложены во второй части книги - в четвертой и пятой главах монографии. В главе четвертой представлена классификация концептуальных интерпретаций исторического процесса, имеющая важное значение для обоснования основных этапов осмысления глобализации, представленных в последней, пятой главе книги. Автором дан анализ концептуальных моделей исторического процесса и разработана обоснованная концепция динамики (эволюции) научной мысли, закономерностей в смене тем, концепций и подходов к осмыслению глобализации.

Столь существенный акцент на применении исторического подхода в рамках системного исследования глобализации, разнообразие форм и широта сферы применения данного подхода позволяют говорить о монографии как об историко-философском исследовании. Подобная трактовка пока еще редкое явление в отечественной глобалистике. В своем исследовании истории научной мысли в контексте глобализации автор опирается во многом на парадигмальную модель эволюции в трактовке исторического процесса развития рефлексии глобализации. Вместе с тем, в авторской интерпретации присутствуют элементы синтеза эволюционизма (линейности) и цикличности, как методологической основы изучения процесса развития научной мысли, что существенно расширяет и углубляет наше понимание общих тенденций и принципов развития современной глобалистики.

В рамках выделенных предметных полей (направлений) выявлены основные векторы эволюции отечественной и зарубежной научной мысли, динамика концептуальных моделей как отражения трендовых тенденций глобализации. Применение холистического подхода в сочетании с междисциплинарным позволило исследователю выйти на новые уровни теоретического осмысления сложных проблем и противоречивых процессов в современном мире.

Отдавая должное стремлению автора к рассмотрению развития глобализации как исторической связи, системы изменений, следует подчеркнуть необходимость установления границ применения принципа историзма в рамках избранного автором холистического подхода. В этой связи также необходимо отметить предпочтительность, на наш взгляд, системного подхода к процессам исторического развития по отношению к холистическому. Системный подход на современном уровне развития самой глобализации и ее теоретической рефлексии представляется более адекватным методом исследования, открывая широкие возможности для эмпирического и теоретического познания процессов исторического развития.

Желательным представляется уточнение отдельных исходных понятий, которые накладывают отпечаток на все дальнейшие рассуждения и построения автора. Например, определение понятия "проблема". При том определении, которое приведено автором, возникает теоретическая неопределенность в классификации задач и проблем, а главное качественного различия между ними, в то время как у автора в определении фактически скрыто только количественное различие. Если не углубляться в суть качественных различий при определении понятий "задача" и "проблема", то можно указать лишь на существенный отличительный признак - проблема - это такая ситуация для выхода из которой принципиально недостаточно наличных ресурсов, и в первую очередь интеллектуального, и его надо наращивать такова историческая неизбежность существования социума. Тогда и позиция автора приобретет стройность в изложении проблем актуальности развития системы образования, науки и т.д. Оценка идей отдельных мыслителей изменит тональность с прагматической, на эвристическую.

Вместе с тем, ввиду безусловной значимости полученных автором научных результатов по моделированию глобальных процессов, представляется уместным расширить приведенные без достаточного обоснования примененные в ходе исследования алгоритмы и принципы моделирования (в том числе исторического развития теоретической рефлексии глобализации), соответствующие холистическому подходу к объекту исследования.

Требует дополнительного уточнения позиция автора по проблеме направленности исторических изменений, ее сочетания с цикличностью (незамкнутой повторяемостью) развития.

И одновременно хотелось бы пожелать автору быть менее эмоциональным в оценке трансформаций, произошедших с нашей страной в ХХ веке. Большое - видится на расстоянии! Как глобализация еще не вступила в этап своей зрелости, и потому мы вынуждены обсуждать некую эмпирически разбросанную информацию и делать первые обобщения - и в этом несомненная заслуга автора данной монографии, так и исторические события ХХ века еще не могут быть целостно осмыслены в контексте мировой истории. Надо что-то оставить и потомкам для поисков и обобщений.

Несомненно, данная монография станет дальнейшим плацдармом для исследования проблем глобализации в научном сообществе и не только в России.

Иваненков С.П., д.ф.н., профессор,
Лукин В.Н., к.ист.н., доцент,
Мусиенко Т.В., д.полит. н.



 

Михаил Богатов

Одинокое служение

(размышления о книге: Эрнст Юнгер. Сердце искателя приключений. Фигуры и каприччо/Пер. с нем. и послесловие А.В. Михайловского. М.: Ad Marginem, 2004)

Разрушаясь в наши дни,

Что бы с ними не творили,

Башни помнят, как они

В воздухе парили.

Осиянный этот прах

В дикой ветхости мрачнее;

Чем субстанция прочнее,

Тем навязчивее крах

Р.М. Рильке[3]

Тот, кто умеет ходить, обязательно ударится об Юнгера. Здесь речь идет о таком авторе, на котором чрезвычайно легко проверить культуру чтения, руководствуясь правилом: если прочитанное кажется легким, то это значит, что чтения не было. Но перед этим необходимо расставить точки над i: простое и сложное в случае Юнгера - это не простое и сложное в нашем смысле. Если мы согласимся с тем, что мир обладает своей истиной, то тогда будет чрезвычайно сложно в наше время господства точек зрения, личных позиций и пр. и пр. не только позволить миру раскрыть себя, но даже и допустить такую его возможность. И лишь тому, кто способен впустить мир в себя - и, что то же самое: выпустить себя в мир, - Юнгер будет понятен. Мир изначально гармоничен и в нем нет наших рефлексивных надстроек, в которых человек сегодня чувствует себя уютнее, чем, скажем, перед лицом природы. Отказаться от этих построений ради неизвестно чего - ведь мы искренне убеждены, что за ними ничего нет, - чрезвычайно сложно. И лишь способному на эту сложность даруются простота и истина мира.

Юнгер сложен еще и в том смысле, что мы в данном случае имеем дело с художественным текстом, по форме являющим себя в качестве дневниковых записей. Но, настроившемуся на этот лад, заранее разложившему Юнгера по полкам стандартной классификации, обязательно будет испорчено настроение. И альтернатива здесь одна: либо это плохая книга в определенном жанре, либо ее непросто подвести под определенный жанр. Вот она, вторая трудность, - мы привыкли потреблять, и не любим, когда потребляемое нами нам сопротивляется. Но подобное сопротивление мы встречаем повсюду в живой природе: разве не сопротивляется птица стальным клыкам кошки, которая вознаграждена обедом за тихое наблюдение? И здесь не идет речь о потреблении, но здесь живое встречается с живым.

Этим и отличается статус сегодняшнего восприятия: мы не привыкли к живому, мы имеем дело с уже готовым. Литература сейчас рассчитывается именно на то, что к ней заведомо будут относится как к литературе. Так удобнее и проще. Но Юнгер заставляет нас вспомнить (или заново воссоздать) подлинное отношение к произведению: открытие себя для него и открытие его для нас. Это одновременный акт, но не стоит приписывать ему излишнюю мистическую значимость. Здесь все дело в способности видеть: не "всматривать" в мир то, что хочешь в нем увидеть, но, наоборот, избавиться от ложного чувства непосредственности и простоты того, что перед нами предстает, когда мы к этому готовы. Это можно было бы назвать своего рода "редукцией", которая, если уж об этом говорить, куда более состоятельна, чем у своего создателя, Гуссерля. Мир открывается Юнгеру, и только лишь исходя из этого видения мы можем размышлять. Мир, которому мы открылись, делает из нас наблюдателей. Как мы видим, это совершенно противоречит той позиции, согласно которой мы сначала решаем наблюдать, вооружаем глаз - и мир нам почему-то открывается. Будто бы он только и ждет того, когда подвернется шанс показать нам, что он именно такой, каким мы его хотим видеть. Апофеоз такого мировидения - американская мечта. Это - извращенная форма простоты, непростая простота.

И подлинное произведение искусства становится собой именно там, где оно обращает наш взор от самого себя, от своей формы. Там, где мы читаем книгу, но не думаем, что мы читаем книгу. Литература здесь пьет из других источников, не из самой себя. В этом смысле книга Юнгера не может считаться богемной, поскольку он разрывает культ искусства ради искусства тем, что в его книге мы вообще не встречаем мыслей о том, что это - его книга. Здесь мы встречаем порою предельно обезличенные описания, между которыми появляется герой записок, ученик Нигромантана. С точки зрения традиционного подхода к литературе, здесь отсутствует сюжет; он лишь изредка заявляет о себе в самих "фигурах" и "каприччо" (самый идеальный пример для подобной сюжетности, доведения почти до классической формы рассказа - "Гиппопотам").

Но Юнгер как раз тот, перед кем всякого рода напыщенность собственной позицией сходит на нет: не от слабости, но сама собой, естественно. Будто бы ей в этом мире не место, она только нам приснилась. И мир действительно становится "картинкой-перевертышем": куда естественнее и действительнее сны автора, чем наша с вами действительность и естественность, в которой сны - лишь недоразумения, пытающиеся сбить нас с верного пути нашего рефлексивного бега внутри опосредований над опосредованиями. Мы считаем здесь, что то, что мешает нам думать и выполнять "собственные планы" с необходимостью должно быть подвержено уничтожению, это "проблема", которую стоит решить.

Юнгер обращает наше внимание на другое: если мы думаем так, то "проблемой" становится сам мир и наша жизнь в их подлинности и действительности. Чем плотнее закрываем мы свою душу и глаза от сквозняков и света, тем уютнее нам в нашей "цивилизованности". И поэтому ясно, насколько сильным должно быть наше сопротивление тому, кто укажет нам на это. Самое первое желание в таком случае - объявить Юнгера субъективистом, а его указание - лишь одной из точек зрения наряду с другими. Это первое желание наиболее сильно, и потому чаще всего мы можем предположить именно такую реакцию.

Но сам Юнгер советует нам смотреть дольше: не столько, сколько можем мы, но столько сколько надо. И лишь тому, кто прорвет в себе сопротивление того, что ему ничего не надо, кроме того, что надо ему, откроется чрезвычайно простая вещь: Юнгер не навязывает свою точку зрения, не желает ее противопоставить общепринятому, дабы тем самым его приняли в какое-то сообщество писателей, но он просто служит. Служит чему?

В этом случае мы имеем дело с определенного рода аристократичностью в образе жизни, но аристократия здесь не родовая. Мы видим воочию аристократию духа, которая кладет меру из самой себя ровно настолько, насколько эта мера дарована ей через служение. Поэтому Юнгера трудно обвинить в релятивизме; скорее наоборот, любая возможность подобного обвинения стоит на тающей льдине в нескольких милях от берега. Служение в данном случае не оставляет нам места для излюбленных толпою рассуждений о своих правах, позициях и прочих прелестях незаслуженного уюта. От текста Юнгера, также как и от текстов Ницше, веет свежестью и здоровьем.

В этом смысле вряд ли стоит рассматривать размышления о смерти, которые мы довольно часто встречаем в тексте, в качестве упаднических, декадентских или дадаистских. Когда мы открываем рот для потребления, и неожиданно встречаем то, что само может нас потребить, нечто живое, то, конечно же, можем назвать такое поведение потребляемого упадническим. Если же вести параллели с какими-либо литературными авангардными традициями того времени, то стоит отметить, что, например, Франция была уже довольно избалована "искусством ради искусства", и тексты, в которых речь не идет о них самих - большая редкость.

Итак, перед нами опыт служения, именно опыт (концентрация и опыта, и размышления о нем - в тексте "Historia in nuce: покинутый пост"). Перед ним как раз склоняют головы и замолкают те, кто любит с его позиций выдвигать абсурдные идеи. Перед нами субстанциальность, дарованная миром. Это то, что мы можем называть избыточностью перед лицом повседневности.

И этот избыток, и это служение - всегда одиночество. Юнгер не пишет под вдохновением чрезмерного общения, его мысли именно его. Такова его школа: один ученик одного учителя. Мы назовем это уникальностью, и потому не удивимся теперь, что именно она и есть избыток для нашего века "поющих машин".

Служение, которое приносит радость - это, безусловно, авантюра. И когда машины поют по плану, а каждый из нас - лишь движетель рычагов, мы называем "объективным" лишь то, что порождено в нас нашей атрибутивностью, техничностью. Субстанциальность, которая выше субъекта и выше объекта, есть авантюра, Приключение Духа.

Не эксперты становятся носителями субстанции - они заняты настолько, что даже не понимают того, что мера занятости всегда в прямой пропорции зависит от желания когда-нибудь освободиться. Свободен будет тот, кто знает, что он свободен, и кто знает, что подлинная свобода в служении. Только свобода для чего-то, а не от чего-то заставляет сердце биться в такт миру. Такое сердце - сердце аристократическое. Поиск и открытие себя для поиска приключений - это самое Большое Приключение, которое нас может ожидать. Открывший сердце для мира никогда не останется ни с чем. Ему всегда уже даруется радость, и сам он становится одаряющим. Это то простое, которое почему-то чрезвычайно тяжело понять просто так.


[1] Дилигенский Г. Человек перед лицом глобальных процессов // Грани глобализации: трудные вопросы современного развития. М., Альпина Паблишер, 2003. С. 329-360; Кусжанова А.Ж. Специфика социального субъекта в современности // Credo-new. 2003. Вып. 36. №4. С. 6-24; Мусиенко Т.В. Современные глобальные процессы: микрополитический анализ. Спб., Наука. 2004.

[2] Чумаков А.Н. Глобализация. Контуры целостного мира: монография. - М., Изд-во Проспект. 2005. С. 13.

[3] Валезанские Катрены, Маленький каскад, 26 (пер. с фр. В. Микушевича // Рильке Р.М. Часослов. Стихотворения. - М.2000, С.418

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку