CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная arrow Подшивка arrow 2005 arrow Теоретический журнал "Credo" arrow Современная российская танатология (опыт типологического описания),В.В.Варава
Современная российская танатология (опыт типологического описания),В.В.Варава

В.В.Варава

Современная российская танатология (опыт типологического описания)

В последнее время в России отмечается повышенный интерес к проблеме смерти, которая привлекает внимание представителей из различных областей знания. Еще недавно феномен смерти был вычеркнут из орбиты гуманитарных и естественных наук. Культура может время от времени накладывать известное идеологическое табу на размышления о смерти. И сейчас происходит интенсивная компенсация в осмыслении некогда недодуманных непродуманных тем. Качество этого осмысления различно, но обилие интерпретаций позволяет с полным правом охарактеризовать сложившуюся ситуацию как “танатологический ренессанс”[1].

Переоткрытие смерти в культуре приобретает разнообразные мотивы, не имеющие только лишь компенсаторный характер. Философская мысль XX века, продолжавшая изучать человека, а не его «след» в культуре и языке, констатировала исчерпанность антропологических парадигм, базировавшихся на идеях рационально-постижимого бытия и однозначно-непротиворечивых истин. В ситуации техногенной переразвитости культуры homo sapiens окончательно вытесняет homo philosophicum, инициировав онтологический распад личности. В поисках новой антропологической модели философы все более настойчиво обращаются сейчас к целостному образу человека, в котором смерть - не внеположенный фактор («естественное прекращение жизнедеятельности организма»), но нечто, имеющее сущностное значение для бытийной полноты личности.

Но не только «антропологическая нищета» влечет современного человека к смерти. Интенсивный рост научного знания так же стимулирует интерес (часто уже нездоровый) к «жгучим» темам. Сейчас стало возможно вторгаться в некогда запретные зоны человеческого бытия. Появился проект “геном человека”, привлекший к себе внимание широкого круга ученых из различных областей. Это не случайно, ведь целью этого проекта является расшифровка «генетического кода», обещающая невероятные, подчас чудовищные, возможности. Гедонистическое самолюбие рыночного субъекта получило шанс реализовать свои тайные желания. Возникает новая фаза технократического утопизма – «трансгенный утопизм»; человек утрачивает понимание онтологических границ своей личности и дерзает осуществить нелепые, порой, абсурдные проекты.

Интерес к вопросам смысла жизни и смерти обусловлен сегодня все более возрастающим вниманием к своеобразию русской философии. Здесь тема смерти нашла глубоко оригинальную проработку. По мере раскрытия своих потаенных пластов, русская мысль обнаруживает ряд принципиально новых идей и концепций, способных изменить духовно непродуктивные представления о человеке и расширить тем самым границы существующего гуманитарного знания. Взгляд на русскую мысль через призму смерти способствует более глубокому постижению подлинных основ русской философской ментальности, которые традиционно или замалчиваются или искажаются. Это объясняется действительной самобытностью отечественного любомудрия, понимание которого требует целостной вовлеченности исследователя в бытийную тематику: «Русская философия глубже, чем какая-либо иная заглянула в недра человеческой и божественной духовности, причем не только через посредство слов»[2].

Реанимация гносеологического интереса к терминальной проблематике в ситуации размытости методологических критериев создает определенный хаос (методологический произвол) в исследовательском пространстве. Междисциплинарный характер изучения феномена смерти, усиливает исследовательский волюнтаризм, что порождает ситуацию «танатологического эклектизма»[3]. Во многом это - результат недостаточного изучения отечественных и западных подходов к проблеме смерти, требующий преодоления.

Современная гипер-рефлексия на тему смерти инициируется многочисленнми нефилософскими «собирательно-энциклопедическими» стратегиями. Ситуация требует выработки жесткой методологии, которая не позволила бы духовным смыслам смерти расползтись по территориям периферийных и прикладных для нее наук.

Характер осмысления смерти в каждой культуре и в каждой эпохе носит универсальные черты, определяющие уровень духовного самосознания нации. Ясно одно, не изучать смерть человек не может. Но делает он это всегда тем особым способом, по которому можно судить о его нравственном достоинстве, интеллектуальной честности и метафизической укорененности.

В качестве главных разграничительных критериев, позволяющих упорядочить многочисленные разноаспектные исследования смерти, в данной работе используются понятия эмпирическая и философская танатология. Термин «эмпирическая танатология» встречается в работе Э.Ю. Соловьева, посвященной философии М.Мамардашвили[4] для обозначения медитаций на тему «жизни после смерти» в стиле Элизабет Кюблер-Росс, Раймонда Моуди, Станислава Грофа. Мы предлагаем расширить понятие «эмпирическая танатология», включив в нее (помимо трансперсональной психологии) все нефилософские исследования феномена смерти в различных областях гуманитарного и естественного знания.

Таким образом, существующую на сегодняшний день литературу по изучаемому вопросу можно типологизировать следующим образом: 1) исследования в сфере эмпирической танатологии; 2) исследования философских аспектов смерти; 3) исследования англо-американской танатологии; 4) исследования в области истории русской философии; 5) художественная и эзотерическая литература.

Очевидно, что данные разделы не исчерпывают все имеющиеся подходы и не претендуют на полное описание источниковедческого материала. Задача в другом – определить общие тенденции изучения и осмысления смерти, представленные сегодня в России.

1. Исследования в сфере эмпирической танатологии. Комплекс идей, связанных с восприятием, осмыслением и переживанием смерти глубоко укоренен в ментальности того или иного народа и является своеобразным идентификационным кодом культуры. Постижение аспектов ментальности, связанных со смертью и умиранием формирует более целостный и адекватный взгляд на сущностные различия между культурами. Это оказывается важным при их взаимодействии. Скажем, при разрешении биоэтических проблем необходимо изучать существующие этико-культурные типы отношения к смерти, имеющиеся в России и в тех странах, где принят танатологический взгляд на смерть.

Историко-антропологические параметры смерти раскрыты в работах А.Я. Гуревича. ««История смерти», - важнейший аспект социально-культурной системы общества», - таков один из главных выводов исследователя. Данный подход открывает широкую перспективу для изучения смерти в культурологическом, археологическом, этнологическом, семиотическом, литературоведческом, историческом контекстах[5].

Смыслообразующая функция смерти для структуирования литературного сюжета рассмотрена в статье Ю.М.Лотмана «Смерть как проблема сюжета». В ней высказаны некоторые принципиальные идеи, равно важные и для культурологии, и для литературоведения. В частности, продуктивной является мысль о возможности посредством превращения идеи смерти в формализованный набор средств выражения, превратить ее в один из универсальных языков культуры[6]. Тем самым появляется возможность создания базовых метафор смерти как интерпретационных моделей культуры.

Большой археологический материал содержится в работах Ю.А. Смирнова, посвященных выявлению общих и специфических законов, действующих в сфере погребальной практики с древности до современности. Автор вводит понятия «тафология», «тафономия», «тафогенез», «некрология», «моросфера», «моротон», «мороценоз» и ряд других, которые значительно пополняют научный инструментарий, с помощью которых возможно более полное обобщение суммы традиционных знаний любого общества о смерти, и способов обращения с умершими.

Подобные археологические исследования оказываются продуктивными для философско-антропологического изучения человека. Они показывают реальный, не завышенный уровень знаний относительно архаического периода, которым обладает эмпирическая наука. Стимулирующим философское постижение человека выглядит один из принципиальных выводов автора: «обращаясь к вопросу о том, почему мустьерский человек стал хоронить умерших, следует сказать, что в настоящее время ответ может быть дан только в самой общей форме»[7].

Такие выводы препятствуют созданию вульгаризированных моделей происхождения и сущности человека, которыми, к сожалению, изобилует современная секуляризованная наука. Подлинно научное изучение восприятия смерти через погребальную практику ставит множество вопросов, которые в совокупности позволяют говорить о человеке как об «антропологической тайне».

Интересная попытка сопоставить опыт реанимационной медицины с трудами христианских богословов и ученых-естественников предпринята в книге П.Калиновского «Переход. Последняя болезнь, смерть и после нее». Помимо традиционных доказательств «бессмертия души», основанных на «свидетельствах» очевидцев, в книге ставятся и решаются многие актуальные вопросы (напр.: «кризис европейской христианской культуры», «время и пространство в терминальном состоянии сознания», «страх смерти», «смысл страданий», «терминальные болезни», «смерть детей», «терапия горя» и др.). Следующий вывод автора ставит серьезный вопрос о наличии необходимого эвристического потенциала у науки, пригодного для адекватного изучения феномена смерти: «Наука дает определение всем предметам, явлениям, феноменам и только определения того, что такое смерть, наука не дает»[8].

Значительное место в современной литературе уделяется практическим вопросам биоэтики, психологии смерти и умирания, механизмам психологии старения, социологии смертности населения[9]. Это весьма симптоматично, так как геронтофобия становится одним из лидеров на шкале современных общественных психопатологий. Необходимо отметить и то, что интенсивность биоэтической проблематики находится в прямой зависимости от интенсивности забвения традиционных ценностей.

В последнее время интенсифицируются исследования иммортологического характера, основанные на идеях Н.Федорова, И.И. Мечникова, Ф.Купревича[10]. В этих работах сделан упор на сциентических параметрах проблемы. В них имеются некоторые интересные наблюдения, позволяющие судить о сегодняшних возможностях рационалистического изучения смерти. «Важнейшая трудность сегодня, - говорят исследователи, - отсутствие теоретически выдержанного понятия смерти человека … Важнейшим недостатком современного состояния разработки проблемы смерти и бессмертия, является отсутствие единой концепции»[11]. Но это «сегодня» носит «вечный» характер. Опыт философской рефлексии свидетельствует о том, что не только «сегодня», но и никогда нельзя дать «теоретически выдержанный» ответ, определение, концепцию. Такова фундаментальная непостижимость смерти, которую научное сознание констатирует, но часто утопически пытается раскрыть эмпирически.

2. Исследования философских аспектов смерти. Многие современные отечественные философы в той или иной мере разрабатывали и разрабатывают проблему смерти (Н.Н. Трубников, М.Мамардашвили, И.Т. Фролов, П.П. Гайденко, Ю.Н Давыдов, Д.И. Дубровский, А.А. Гусейнов, С.А. Исаев, И.И. Гарин, Л.А. Коган, П.С.Гуревич, В.Л.Рабинович, В.Кувакин, Ю.Ю. Вейнгольд и другие).

В философской литературе советского периода сложилось, по крайней мере, три подхода к проблеме смерти. Они наглядно отражают духовно-культурную ситуацию эпохи, ее философские возможности и ограниченности.

Первый («классический») свое отношение к смерти выражал не позитивно (размышляя над конечностью человеческого существования), а негативно (через радикальное отрицание бессмертия). «Личное бессмертие – одна из реакционных социальных иллюзий. Стремление к нему, т.е. к неограниченному продлению персонального существования индивида, абсолютно неосуществимо и порочно в своей основе»[12].

Это своеобразное credo советского материализма, полагающее смерть «фундаментальным законом» существования живого, важнейшим «механизмом эволюции» высших организмов. При всей идеологичности этой позиции в ней отсутствует собственно философия. Такова особенность эпохи, в которой сциентическая уверенность вытесняет вдумчивые философские вопрошания. Поэтому в «Философском словаре» этого времени можно найти такое нефилософское определение смерти, отражающее уровень понимания проблемы большинством, и являющееся, по сути, доминирующим в «общественном сознании»: «Необратимое прекращение жизнедеятельности организма, неизбежный естественный конец существования живого существа».

В рамках этого мировоззрения бессмертие индивида – вредная и опасная утопия, которой может противостоять лишь безальтернативная идея «социального бессмертия», приобретшая статус вероучительного принципа[13]. Это позиция сциентического скепсиса: наука не может и не должна заниматься вопросами человеческого бессмертия; в сферу ее исследований могут входить проблемы геронтологии и ювенологии, но не иммортологии. Эта установка находит значительное подкрепление в реаниматологическом скепсисе материалистической науки: «Марксистская философия давно решила вопрос о смерти как о закономерном и естественном завершении жизни. Марксистская философия решила и вопрос о бессмертии: после смерти человек остается жить в результатах его творчества, в сотворенных им делах. Люди, отдавшие себя человечеству, не умирают. Другого бессмертия наука и материалистическая философия не знают»[14].

Очевидна философская бесперспективность подобного мировоззрения. Однако, ему на смену сейчас пришло другое, идеологически противоположное, но философски такое же беспомощное. Это вульгарный спиритуализм и оккультизм, овладевающий массовым сознанием с невероятной быстротой.

Второй подход к смерти, сложившийся в советский период, можно назвать сциентическим оптимизмом. Он основывается на секулярном прочтении федоровских идей воскрешения. Здесь вера в науку огромна, с ней связывается реализация фундаментальных гуманистических проектов. Этот подход отмечается сравнительно большей философичностью, но только в плане постановки вопросов. Один из наиболее активных сторонников данного воззрения совершенно справедливо выражает сомнения и негодования: «почему же люди, достигшие столь грандиозных успехов в социальном и научно-техинческом развитии, сделавших первый шаг в космическое пространство, по-прежнему остаются бессильными перед старостью и фатальностью смерти?[15]». Но по мере продвижения к ответам, философский пафос исчезает, уступая место сциентической утопии достижения личного бессмертия через «предупреждение заключительной стадии онтогенеза». Мировоззренческой квинтэссенцией данного подхода являются слова: «Нельзя считать идею бессмертия прерогативой религии. И именно наука способна и должна сказать здесь свое решающее слово»[16].

Научно-техническое устранение смерти любой ценой – основная идея этого проекта. Философские вопросы о смысле жизни и смысле смерти здесь вообще не ставятся, так как очевидно, что если конечная жизнь принципиальна бессмысленна и абсурдна, то бессмертие (витальная бесконечность) ничего не даст духовно ценного этой жизни.

Третий подход, проявившийся в духовной атмосфере советской эпохи, отмечается именно своей философичностью.

Глубочайшая бытийная рефлексия над обретением предельных смысловых основ жизни, подлинного Я открывается в работах Г.С. Батищева. Особое значение приобретает тема духовной смерти как эгоистической самопотери личности. «Никому себя не адресуя, человек отсутствует также и внутри самого себя. И все больше умерщвляет себя душевно и духовно – при физической видимости жизни»[17].

Большое метафизическое напряжение при постановке смысложизненных проблем имеет место в работах Н.Н. Трубникова. Уже в эссе «Притча о Белом Ките» обозначена вся философская фундаментальность темы смерти: «Он (Мелвилл) преподает нам трудную науку умирать, без которой нет, не может быть науки жить, ибо то и другое – умирать и жить – в конечном счете, в самой простой, первой и глубочайшей основе есть одно и то же»[18].

В эпоху гипертрофированного сциентизма, в которой смерть оказалась похищена наукой, и тем самым был профанирован ее метафизический смысл, Трубников пытается вернуть проблеме смерти ее исконнейший философский статус: «Нет более трудной для исследователя и более важной для размышления проблемы, чем проблема смерти не в каком-нибудь из ее частных, или специальных аспектов, например медицинском, демографическом и т.д., а в ее общечеловеческом, мировоззренческом смысле»[19].

Интересные размышления о диалектике бытия и небытия, стимулирующих поиск «причин небытия», можно найти у А.Н. Чанышева в «Трактате о небытии». Самоочевидность многих положений трактата (напр.: «Мы ходим по тонкому льду над океаном небытия. Жизнь не может долго удержаться на вершине бытия. Отсюда сон и смерть») и их парадоксальность («Небытии повсюду и всегда: в дыхании, в пении соловья, в лепете ребенка … Оно – сама жизнь!»[20]) в 1962 г. могла вполне восприниматься как смелый философский поступок.

Философ поставил под сомнение продуктивность западно-европейского постижения смерти, ибо оно игнорирует небытийную потенцию сущего: «Философия нового времени не смогла воздать должного категории небытие»[21]. За вычетом некоторых идеологических установок (в стиле советского amor fati) преодолеть страх смерти и трагизм жизни, в целом трактат обладает сильной вопрошающей потенцией, о чем свидетельствуют его последние слова: «Человек приходит из небытия и уходит в небытие, так ничего и не поняв».

Среди последних исследований можно отметить содержательные и интересные работы С.С. Неретиной, В.А. Кутырева, П.В. Калитина, Л.Е.Балашова, В.М.Розина, В. Подороги, Б.В.Маркова, М.С. Уварова, В.Захарова, Т.В. Мордовцевой и др. [22]. Эти работы единит идея значимости смерти, ее неустранимость из горизонта человеческой рефлексии. Хотя авторы представляют совершенно различные версии понимания феномена смерти.

В.Подорога формулирует принципы новой, «телесно ориентированной» антропологии, в которой тема смерти переплетается с темой тела. Создается своеобразный вокабуляр «феноменологии тела» («стратография тела», «анатомический дискурс», «телесная схема», «кожа предмета», «семиозис тела», «телесные каноны», «шизотело» и т.д.).

Интересную попытку декомпозиции внешних смыслов языка с целью дешифровки потаенной семантики смерти предпринял П.Калитин в книге «Мертвый завет». Здесь слова распадаются на стихийные до-логические элементы, и открывается тем самым возможность через покаянный опыт автора (через его «смерть») совершить новую «сборку» языка, которая будет соответствовать уже новой, просветленной и преображенной личности.

Оригинальную культур-метафизическую трактовку Петербурга предлагает М.Уваров: «Петербург начинается на крови своих строителей, в мрачном синтезе с угрюмым и промозглым климатом рождается вечная тень смерти». Эту тактику можно взять на вооружение при анализе других городов России с целью создания их мифо-танатологического облика.

Особо следует сказать о вкладе А.В. Демичева в разрабатываемую проблематику. Он обосновал статус философской танатологии «как мировоззренческого и ориентирующего знания». В его работах вопросы жизни и смерти человека решаются в рамках философской антропологии с привлечением богатого материала историко-культурного характера, а также идей современных западных философов (М. Хайдеггера, Э.Левинаса, Ж.Делеза и др.). Значительно расширен теоретический инструментарий философской танатологии («экспозиция телесной смерти», «некроцентрированное сознание», «мнемозическая реабилитация покойника», «драйв к смерти», «некропревращения», «микросмерть», «макросмерть», «энергия Танатоса», «суверенная смерть» и другие дерривативы). Это создает необходимую эвристческую основу для продуктивного анализа смерти в современном социо-культурном контексте.

Демичев отметил формирующуюся тенденцию энциклопедичного и нефилософского подхода к смерти. Поэтому «возникает потребность в длинном разговоре в более или менее единой дисциплинарно-языковом пространстве» [23].

В последнее время популярен постмодернистский дискурс смерти[24]. Основополагающие постмодернистские установки сводятся к задаче ниспровержения «больших идеологий» как «тоталитарных стратегий разума». Но это ниспровержение, как правило, оборачивается разрушением всяческих смыслов, на руинах которых манифестируется смерть как «голый» аргумент абсурда, вне каких-либо философских и нравственных осмыслений. Постмодернистская эксплуатация темы смерти, внеморальная эстетизация смерти способна приобретать некрофилические формы и соответствующие некропрактики. Это имеет деструктивный эффект и в итоге профанирует метафизический смысл человеческой конечности.

К сожалению, постмодернистский элемент рефлексии (в той или иной степени) присутствует и будет присутствовать в работах, посвященных феномену смерти, даже у тех авторов, которые добросовестно и всерьез занимаются проблемой. Такова «логика времени». Постмодернистское мышление возможно изживать по мере освоения отечественной философской традиции, в которой представлены совершенно иные подходы к смерти.

3. Исследования англо-американской танатологии. Решение проблем смерти сейчас происходит через обращение к опыту англо-американской культуры. Именно в ней во второй половине XX века на стыке различных междисциплинарных исследований появляется сама наука танатология.

Можно утверждать, что современная западная танатология является фундаментальной парадигмой, в которой свершается жизнь и смерть человека. Без преувеличения, танатология – религия XXI века. Техно-социум, порвав с традиционными практиками общения со смертью, формирует эвтаназийную парадигму, порождающую индустрию смерти. На Западе создана мощнейшая информационная база, проводятся многочисленные конференции и симпозиумы, создаются различные общественные организации с одной единственной целью – обеспечить современному человеку комфортный уход из жизни. Философский вопрос о смысле жизни здесь не ставится, ибо мешает комфорту самой жизни.

В качестве только одного примера можно назвать крупнейшую американскую ассоциацию «The Association for Death Education and Counseling» (ADEC) – профессиональную организацию, включающую ученых, врачей, психологов, философов, которая занимается широким кругом вопросов, связанных со смертью и умиранием как в теоретическом, так и в практическом плане, готовящая и выпускающая сертифицированных специалистов в области танатологии (CT – Certified in Thanatology: Death, Dying, and Bereavement)[25].

Аналогичные структуры начинают появляться и в России. В августе 2001 года в Москве основан Институт Танатотерапии. В его программных документах сказано: «В основе базового стремления к жизни лежит контакт с процессами смерти и умирания, который мы определяем как инстинкт жизни. И этот же контакт лежит в основе естественного, "правильного" умирания в фазе смерти. В силу разных причин он утрачен в наше время, а результатом этой утраты являются нарушения и базового стремления к жизни, и естественного умирания. Поэтому основной целью Института Танатотерапии является оказание помощи всем нуждающимся в налаживании и установлении нормальных отношений с процессами умирания и смерти. Эта помощь осуществляется в проектах Института, разработки которых ведутся в границах концепции Танатотерапии и соприкасающихся с ней областей знаний»[26].

Основная категория вокруг которой, организуется деятельность этого института - «культура правильного умирания». Именно этим и мотивируются большинство западных танатологических практик, для которых «правильный» способ ухода из жизни – высшая цель.

Можно говорить о том, что деятельность московского института танатотерапии есть калька западного опыта в этой области. К тому же, научное обоснование этой практики базируется на весьма сомнительных (с эзотерическим уклоном) методологических принципах: «В основе метода танатотерапии лежат целительные биологические реакции (они организуют и корректируют общий энергобаланс, запуская процессы саморегуляции). Условия для их проявления возникают благодаря всей обстановке работы с клиентом (пациентом), характеру приемов и особому подходу ("body-tuning" - "настраивание" разбалансированной внутренней реальности через "настраивание" тела)». Такой подход к жизни никак не увязывается с традиционными ценностями отечественной культуры.

Всесторонняя критика западной танатологии с духовно-нравственных позиций была осуществлена еще в 1985 г.В.Ш.Сабировым. Главный изъян этой практики (хотя для западной культуры это не изъян) в том, что «танатология не увязывает проблему смерти с вопросом смысла жизни, вынося ее за пределы морали вообще»[27]. Психологический комфорт в процессе умирания, достигаемый посредством совершенно различных способов (в том числе и через эвтаназию) выступает в качестве легитимизации и тем самым оправдания гедонистически прожитой жизни. Приятная жизнь – приятная смерть – таков лозунг современной западной (преимущественно американской) философии жизни и смерти.

Ценностная нейтральность науки – основное мировоззренческое правило позитивизма, которое распространилось и на глубоко этическую сферу, сферу смерти. Танатология – это технология умирания, не предполагающая духовного постижения жизни.

Современный отечественный гуманитарий, к сожалению, имеет одностороннее, восторженно-апологетическое представление о евро-американской культуре. Относительные достижения этой культуры в технократической сфере являются как бы алиби вообще мировоззренческого превосходства. Как бы ни критиковался сейчас западный опыт, современное переустройство России ведется исключительно по западным образцам.

Современный рынок услуг начинает наводняться «танатологической продукцией», изготовляемой по евро-стандартам. Это не может не вредить духовному самочувствию нации.

Основной корпус западных разработок, представленных в российском гуманитарном пространстве, относится в своем большинстве к эмпирической танатологии. Собственно философские параметры англо-американской танатологии, которые достаточно полно обозначены в работах таких авторов как Hartshorne Ch., Perret R.W., Thomas, V. S., Pojman L.[28], еще не освоены в той мере, чтобы стала очевидна их инаковость по сравнению с отечестенным.

Необходимо более тщательно раскрывать мировоззренческие основы англо-американской ментальности (прежде всего радикальный утилитаризм и гедонизм) в целях выяснения возможности или невозможности использовать опыт этой культуры в практических целях. Современный некритический перенос многих западных технологий происходит из-за ингорирования культурно-антропологических расхождений, которые были, есть и будут до тех пор, пока будет существовать человечество в национальной представленности. Верифицировать эти расхождения представляется возможным на уровне национальных языков.

4. Исследования в области истории русской философии. «Проблема смерти и бессмертия – это одна из самых притягательных и самых мучительных тем русской культуры» - замечает современный исследователь[29]. Процесс постижения национального сознания в России через постижение философских оснований отечественной культуры в последнее десятилетие приобретает все более полновесные и продуктивные формы. Постепенно приходит понимание того, что русская философия представляет собой уникальное духовно-интеллектуальное явление, невыводимое из философских традиций Запада и Востока. Коренное свойство русской мысли, ее «фундаментальный богословско-метафизический характер» (М.Н. Громов) сохраняется на всем историческом протяжении.

Сейчас появились работы, в которых непосредственно рассматриваются решения проблем жизни и смерти, характерные для русской философской ментальности. Среди исследований последних лет выделяются труды С.С. Хоружего, на наш взгляд наиболее точно определившего своеобразие русской философии; исследования С.Г.Семеновой, В.Ш.Сабирова, О.С. Пугачева, Н.К.Гаврюшина, К.Г.Исупова, И.И.Евлампиева[30]. Особенность этих авторов в том, что фундаментальные черты национального философского мировоззрения они непосредственно увязывают с идей преодоления смерти. С.С.Хоружий выразил это предельно ясно: «Суть и задачу «общего дела» человека и человечества можно определить одною краткою формулой: неприятие смерти. Ибо, хоть нам не дано ясно, “ответчиво” знать о том высшем горизонте бытия, в который имеет претвориться человек, но мы знаем твердо, что самое стремление человека к этому высшему горизонту есть ни что иное, как стремление к преодолению смерти, к избавлению от обреченности Ничто, к освобождению здешнего бытия из-под власти дурной конечности. В этом - последний самый глубокий смысл духовной работы человека: смысл эсхатологический. ... А без этого чувства и напряжения всякое духовное и культурное делание человека, в конечном счете, только бесцельно и бесплодно, только длящееся под разными формами рабство Ничто. ... неисчезающей нотой в культуре должно звучать эсхатологическое напоминание и свидетельство: ига смерти не должно быть. Единственное и истинное дело человечества - преодоление смерти»[31].

Воззрения некоторых отечественных философов изучены достаточно глубоко и разносторонне (напр. Н.Н. Федоров, В.С.Соловьев, Н.А.Бердяев, Л.Шестов, С.Франк, Е.Трубецкой). На основании изученных взглядов можно говорить о типологических особенностях отечественной философии. «Интенция бессмертия, заданная в русской философии теономна (богозаконна), в то же время имеет онтолого-моральные основания в плане «добро»-«зло», она направлена на преодоление разрыва между метафизическим (нормальным) и физическим (страдающим от нарушения нормы) миром»[32].

В то же время предстоит работа по выявлению неизвестного у известных (в частности большой интерес в этом смысле представляют идеи В.В. Розанова, К.Леонтьева, Л. Карсавина, В.И.Несмелова, С.А.Алексеева (Аскольдова), С.Н.Булакова, Б.Вышеславцева, П.Флоренского, Д.С.Мережковского, Г.Флоровского, И.Ильина, М.М.Бахтина, М.Н.Бахтина), а так же раскрытие новых и малоизученных имен (Ф.Э.Шперк, Г.Э.Ланц, митрополит Платон (Левшин), Евгений Булгарис, П.Е. Астафьев, В.А.Кудрявцева-Платонов, А.А.Мейер, А.Горский, Л.Юшкевич, В.П.Свентицкий, Волжский (А.С.Глинка), А.А. Токарский), выражающих сущность национального своеобразия относительно изучаемой проблематики. Многие принципиально значимые тексты конца XIX - начала XX века, затрагивавших проблемы смерти еще не введены в научный оборот и практически не известны.

Знакомство с этими текстами позволяет увидеть, что в отечественной духовно-интеллектуальной традиции весьма низок интерес к эмпирической танатологии (особенно медико-психологическим аспектам). Сам термин “танатология” в классических работах отечественных философов, размышлявших над смертью, не употреблялся. Говорили о «метафизике смерти», «сотериологии», «смысле жизни», «софиологии». Основной акцент в русской философии делается на духовных и метафизических измерениях Бытия. В англо-американской культуре наблюдается обратная ситуация: эмпирическая танатология здесь развита весьма на высоком уровне, а вот философия смерти явно занимает периферийное положение.

В России экзистенциальная проблематика поглощается сотериологией; “чистый” экзистенциализм не выделяется, так как для него нужны особые историко-культурные и философские основания. На этом фоне проявляется особенности философских традиций России и Запада, их существенные отличия.

В качестве яркого примера динамичной, глубокой рефлексии над смертью в традициях святоотеческой патристики и отечественного любомудрия можно привести философско-богословскую мысль о.Георгия Флоровского. В его трудах: «Тварь и тварность», «О смерти крестной», «Воскресение жизни», «О Воскрешении мертвых» содержатся мысли, предваряющие фундаментальные идеи Хайдеггера и Янкелевича. «Почему смерть «вершина этой жизни» и одновременно «космическая катастрофа», «в чем «загадочность и таинственность смерти», «каковы корни страха смерти», «почему «умирает только человек», «в чем различие вечности и бесконечности», «в чем действительный трагизм смерти» – эти и другие вопросы промысливаются в столь интенсивном ритме, что формируют полноценную эвристическую базу для современных исследований смерти. «Физическая смерть человека – не отдельное «природное явление», а, скорее зловещее клеймо изначальной трагедии»[33]. Таков метафизический накал, задаваемый Флоровским.

«В современной психологии, - говорит философ, как бы предсказывая нынешнюю ситуацию, – точно замалчивается катастрофа смерти. Смерть в этих схемах теряет свою метафизическую значительность и властность»[34]. Психоаналическая, геронтологичекая, ювенологическая, трансперсональная, а сейчас танатологическая трактовки человека и его смертности значительно упрощают и искажают духовный смысл трагедийности. Человек в этих методиках получает скорее не исцеление, а забвение самого себя. Отрадно, что именно русский философ-богослов одним из первых уловил опасную тенденцию времени.

В целях минимизации англо-американского лингвистического инструментария в русском языковом пространстве было бы уместным вместо слова «танатология» использовать сочетание «терминальная антропология». Это понятие покрывает все то, что входит в классическую западную танатологию, а также включает всю глубину и своеобразие восточнохристианского созерцательного опыта, на котором зиждется русская философия. Но появившаяся в последнее десятилетие обильная и многоплановая литература о смерти (как философского, так и иного свойства) значительно отошла от традиций отечественного любомудрия, что позволяет ее пока что интерпретировать в терминах «танатологии».

5. Художественная и эзотерическая литература. Принимая во внимание литературоцентризм русской философии и философичность русской литературы, необходимо рассматривать то, как тема смерти воплощается в художественных текстах.

Глубокая правда жизни – предмет обоюдного искания и русских писателей и философов. Русский художественный текст, да и вообще русская словесность традиционно тяготели к запечатлению драматических изломов бытия. Страдание, тоска, поиск смысла, оправдание Бога и человека, осмысление зла – исконные темы русской литературы, которые нельзя выразить понятийными категориями классического рационализма. Философский статус художественной литературы в России традиционно высок, и далеко не случайно, что она «в отдельные периоды становилась едва ли не единственной формой, в которой выражалась философская мысль»[35].

Жить для того, «чтобы увеличился смысл существования людей» (А.Платонов) – такова нравственная максима русской литературы по своей глубинной сути совпадающей с подлинным философским деланием. Пожалуй, в творчестве Андрея Платонова философская концентрация предельных вопросов достигла наивысшего уровня. Своими вопрошаниями он создает тот духовный контекст, присутствие в котором означает присутствие в традиции. Вот только одно платоновское раздумье из рассказа «Одухотворенные люди»: «он не мог ни понять смерти, ни примириться с ней. Смерть всегда уничтожает то, что лишь однажды существует, что не было никогда и не повторится во веки веков. И скорбь о погибшем человеке не может быть утешена. Ради того он и стоял здесь – ради того, что бы остановить смерть, чтобы люди не узнали неутешного горя. Но он не знал еще, он не испытал, как нужно встретить и пережить смерть самому, как нужно умереть, чтобы сама смерть обессилела, встретив его». Здесь вся палитра русских вопросов представлена в единстве художественной формы и философского содержания.

Последнее время в литературе, к сожалению, происходит забвение традиционных вопросов, связанных с трагичностью человеческого бытия. Однако полного забвения конечно нет, и отдельные авторы (каждый на свой лад разумеется) уделяют смерти значительное внимание (А.Проханов, О.Павлов, С.Сибирцев, Ю.Мамлеев, Л.Петрушевская, М.Струкова, С.Есин, А.Грякалов и др.).

Что касается эзотерической литературы, то пожалуй, она наиболее полно отражает эклектический характер описываемой проблемы[36]. В современной ситуации относительной либерализации гуманитарной тематики смерть часто эксплуатируется на оккультный манер. Образовавшаяся «мистическая лакуна» в сознании заполняется материалом самого низкого качества. «Для современного сознания понятие мистического опыта так расплывчато и настолько засорено, что заведомо не является «понятием» в настоящем смысле»[37].

Многообразие трактовок «высшей реальности» напрямую зависит от «мистического произвола» автора, способного «диагностикой кармы» вульгаризировать до основ все законные духовные искания личности. Эзотерическое мышление, являясь по сути сектантским не только по отношению к ортодоксальной религиозности, но и в целом к традиционной культуре, к высокой традиции, низводит действительно онтологически таинственную, непостижимую и трагическую смерть в разряд «жгучих тайн» (наряду с НЛО и проч.), закрывая тем самым возможность ее подлинного философского постижения.

***

Возможность многообразных интерпретаций смерти, стимулируемая неуемной тягой человека к «запредельному», порождает своеобразное танатологическое экспериментаторство. Оно проявляется сегодня не в том, что человек дерзает вторгаться в сферу неведомого, но в том как он это делает. Нынешняя духовная ситуация в России отмечена жесткой печатью неуклонного забвения метафизических истоков своей Родины, что закономерно порождает поиск смысложизненных ценностей в иных культурах. Экспериментирование стимулирует большой инновационный поток танатологических технологий, которые, естественно, не могут быть адекватно усвоены традиционным русским менталитетом. Здесь ситуация во многом аналогична той, которая имеет место в образовании.

Поощрять «танатологический дискурс» в современной, все более становящейся бездуховной и нефилософской действительности, значит толкать эту действительность к окончательному распаду. Рефлексия над смертью способна более всего «разжечь» метафизическую «страсть» человека, пробудить в нем подлинное философское горение, а значит сделать его бытие более духовным.

Танатология узурпирует размышления над смертью, переводя всю проблематику в план технологии умирания, тем самым профанируя бытийную тайну, низводя человека до уровня психического и физиологического существа. Метафизика смерти - реальная альтернатива всем посюсторонним тактикам общения со смертью.

Этико-философский подход, характерный для отечественной культуры, дает наиболее глубокое осмысление феномена смерти. Он фиксирует нравственно негативную сущность смерти для человека любой эпохи и культуры и предлагает способы различного ее преодоления (и нравственного, и культурного, и физического).

Вместе с тем здесь раскрыт также и «позитивный» аспект смерти. В силу своей конечности человек обнаруживает в себе трансцендентную способность соотноситься с высшим началом Бытия, с Абсолютом. Человек существо антропологически расколотое, и его смертная часть всегда будет искать бытийного восполнения. Совокупный опыт духовной культуры совершенно ясно свидетельствует об одном – смерть не норма и никакие ссылки на «законы природы» не смогут удовлетворить трагические вопрошания страждущего сердца. Именно это качество и делает его бытие подлинно человеческим, раскрывая его трагический характер. Игнорирование этого факта приводит к духовно-нравственной и физической деградации личности и социума. Танатофобия порождает некрофилию; русская метафизика смерти способствует преодолению страха смерти как «основного инстинкта» и расширяет горизонт духовного бытия человека.


ЛИТЕРАТУРА

[1] Отечественные журналы гуманитарного профиля (“Вопросы философии”, “Человек”, “Философские науки”, «Социс», “Наука и религия”, «Искусство кино», «Ступени») уделяют немалое внимание вопросам смерти. Практически ежегодно в различных городах России проводятся конференции, посвященные феномену человеческой конечности: «Тема смерти в духовном опыте человечества» (Спб., 1993); «Жизнь. Смерть. Бессмертие» (СПб, 1993); «Смерть и умирание: опыт междисциплинарного исследования» (М., 1993); “Смерть как феномен культуры” (Сыктывкар, 1994); “Информационные аспекты жизни, смерти и бессмертия” (Зеленоград, 1995); “Российский Танатос: размышления о жизни, смерти и бессмертии” (2-ая Международная Летняя школа молодых ученых по истории идей; Санкт-Петербург, 1999); “Проблематика смерти в естественных и гуманитарных науках” (Белгород, 2000); “Философия о смерти и бессмертии человека” (Воронеж, 2001). Защищаются диссертации: Борецкий О.Н. Конечность человеческого бытия как проблема мировоззрения: Автореф. дис… к.ф.н. – Алма-Ата, 1989; Матяш Д.В. Танатология: социокультурный контекст: Автореф. Диссс к.ф.н. – Ростов-на-Дону, 1997; Лаврикова И.Н. Человеческая смертность: пути познания и социализации. Автореф. дис… к.ф.н. – Тверь, 1999. В Санкт-Петербургском государственном университете на кафедре “Философской антропологии” в 1993 г. была создана “Ассоциация танатологовс проектом «Тема смерти в духовном опыте человечества», выпускающая альманах “Фигуры Танатоса”: «Символы смерти в культуре» (1991), «Философские размышления на тему смерти» (1992), «Тема смерти в духовном опыте человечества» (1993, 1995), «Искусство умирания» (1988), «Кладбище» (2001). Помимо серьезного научного осмысления тема смерти, заинтриговавшая широкий круг читателей, находила свое журналистское воплощение в начале 90-х годов XX века и в популярных изданиях типа «Знак вопроса» (напр.: Баландин Р. Жизнь, смерть, бессмертие?.. М., 1992, №2; Горболвский А.А. Другая жизнь? М., 1992, №4; Зигуненко С.И. Неизбежна ли смерть? М., 1992. №5). В последнее время Интернет, естественно, активно осваивает тему смерти (некоторые сайты: «Виртуальное кладбище. Новые литераторские мостки», «Уровень Смерть», «Смерть в Internet»).

[2]Корольков А. Русская духовная философия. – СПб., 1998. С.24. Автор глубоко раскрыл национальный смысл русской философии и причины традиционного искажения ее подлинного лика (особенно в статьях: «Проблема начала русской философии. Метафизика молчания»; Мудрость. Философия. Духовность»; Национальное лицо русской философии»; «Философия русской школы»; «Духовная философия Ивана Ильина»).

[3] «Сейчас мы переживаем накат четвертой волны эклектической танатологии (если первой считать эпоху классического масонства, второй – спиритические дискуссии времен Достоевского и Федорова, а третьей – эмигрантскую публицистику Сербряного века)» (Исупов К.Г. Русская философская танатология // ВФ, 1994, №3, С.106).

[4] Соловьев Э.Ю. Экзистенциальная сотериология Мераба Мамардашвили // Историко-философский ежегодник’ 98, М., 2000. – с.395.

[5] Гуревич А.Я. Смерть как проблема исторической антропологии: О новом направлении в зарубежной историографии” // Одиссей. Человек в истории. Исследования по социальной истории и истории культуры. М., 1989. В эту категорию можно отнести работы П.С. Гуревича (“Смерть как тайна человеческого бытия”, “Размышления о жизни и смерти” и многие другие (1991-1999), М., 1995. Эта же тема в различных культурологических и семиотических преломлениях представлена в следующих текстах: Руднев В. “Культура и смерть” (1991); Ямпольский М. “Смерть в кино” (1991); Шифферс Е. Отношение христианства к самоубийтву // Искусство кино. №.9. 1991; Бородай Ю.М. Эротика. Смерть. Табу. М., 1995; Толстая С.М. Славянские народные представления о смерти в зеркале фразеологии // Фразеология в контексте культуры. М., 1999. Малинов А.В. Предрассмертные прогулки. – СПб., 2000; Чхартишвили Г. Писатель и самоубийство. М., 2000; Уваров М, Ясаков О. Смерть и погребение в музыке. Фигуры Танатоса. Философский альманах. Выпуск 6.СПб., 2001; Постнов О.Ю. Нетленные мощи и мертвые души: смерть в России // Традиция и литературный процесс. Новосибирск. 1999; Киселева М.С. Мера и вера (знание о жизни и смерти у древних славян и книжников Киевской Руси) // ВФ 38. 1995; в монографии Закомлистова А.Ф. «Изобразительность сродства и суверенитет различия в романе России и Запада. Философская антропология права» (Пермь, 1999) затронута проблема существенных различий антропологических характеристик жизни, смерти, бессмертия и в русском, и западно-европейском менталитете; проблема времени в структуре обрядовых причитаний обстоятельно рассмотрена Д.С. Лихачевым в книге «Историческая поэтика русской литературы» (СПб., 1997); Из недавних исследований этнографического характера можно выделить работы: Чумакова Т.В. Смерть и бессмертие в русской средневековой культуре” // Человек. 2002, №4; Постнов О.Г. Смерть в России X-XX вв. Историко-этногафические и социокультурные аспекты. Новосибирск. 2001; сборник, посвященный синтезированию результатов изучения материальной и духовной культуры славянских и балтийских народов, связанных с установлением у них типологического подобия «переходных обрядов»: Исследования в области балтийско-славянской духовной культуры. Погребальный обряд. М.,1990. В этом сборнике представлены труды таких ученых как Вяч. Вс. Иванова, В.Н.Топорова, Н.И. Толстого и др., показывающих фундаментальность проблематики.

[6] Лотман Ю.М. Смерть как проблема сюжета // Лотман Ю.М. и тартуско-москавская семиотическая школа. М., 1994.

[7] Смирнов Ю.А. Мустьерские погребения Евразии: Возникновение погребальной практики и основы тафологии, М., 1991. С.223.; см. также: Лабиринт: Морфология преднамеренного погребения. Исследования, тексты, словарь. М., 1997.

[8] Калиновский П. Переход. Последняя болезнь, смерть и после нее. М., 2002. С.130. Первая публикация книги была осуществлена в Австралии.

[9] К наиболее заметным следует отнести: Юдин Б.Г. Введение в биоэтику. М., 1998; Силуянова И.В. Современная медицина и православие. М., 1998; Тищенко П.Д. “Био-власть в эпоху биотехнологий”. М., 2001; Этинген Л.Е. Третий возраст // Человек, 2001, №1; Налчаджян А. Загадка смерти: (очерки психологической танатологии). Ереван. 2000; Ермолаева М. Практическая психология старости. М., 2002. Журнал «Вопросы философии» (1994, №3) посвятил проблемам и перспективам биоэтики целый раздел, в котором приняли участие такие исследователи как А.П.Огурцов, П.Д.Тищенко, Т.А.Покуленко, А.И.Иванюшкин. На философском факультете МГУ проф. А.Я. Иванюшкин читает спецкурс “Биоэтика”. Б.Б. Прохоров занимается развитием такой модной отрасли современного человековедения как “экология человека” (Прохоров Б.Б. Наука о счастье // Человек. 2001, №3). Есть работы, в которых рассматривается аспекты судебно-медицинской танатологии: Попов В.Л. Судебная медицина. СПб., 2000.

[10] Вишев И.В. Проблема личного бессмертия. Новосибирск. 1990; Минеев В.В., Нефедов В.П. “От смерти - к жизни: Идеи русского космизма и проблема нового понимания смерти и бессмертия”. Красноярск, 1989; Линник Ю. Бессмертие. Новая иммортология. Петрозаводск. 1990; Федоров Ю.М. Сумма антропологии. Новосибирск. 1995.

[11] Минеев В.В., Нефедов В.П. Человек и его смерть. Красноярск. 1989. С.8.

[12] Панцхава И.Д. О смертности и бессмертии человека. М., 1965. С.35.

[13] См.: Пазилова В.П. Религиозно-философская утопия Н.Ф.Федорова // ФН №4. 1981. С.93.

[14] Неговский В.А. Об одной идеалистической концепции клинической смерти // ФН 1981, №4, с.55.

[15] Вишев И.В. Проблема личного бессмертия. Новосибирск. 1990. С.5.

[16] Там же, с.14.

[17] Батищев Г.С. Особенности культуры глубинного общения // ВФ №3. 1995. С.123.

[18] Трубников Н.Н. Притча о Белом Ките // ВФ 1989, №1. С.57.

[19] Трубников Н.Н. Проблема смерти, времени и цели человеческой жизни (через смерть и время к вечности) // Философские науки. - 1990. - №2. С.104.

[20] Чанышев А.Н. Трактат о небытии // ВФ 1990. №4. С. 159, 162.

[21] Там же, с.159.

[22] Неретина С.С. Смерть как условие бессмертия // Человек. 2002. №4; Кутырев В.А. Человек XXI века: уходящая натура // Человек. 2001. №1; Балашов Л.Е. Жизнь, смерть, бессмертие. М., 1996; Марков Б.В. Мертвое и живое // Фигуры Танатоса: Искусство умирания. СПб., 1998; Розин В.М. Смерть как феномен философского осмысления //ФН 1997. №2; Подорога В. Феноменология тела. Введение в философскую антропологию. М., 1995; Уваров М. Метафизика смерти в образах Петербурга // Метафизика Петербурга. СПб., 1993; Гуревич П.С. Философская антропология. М., 1997; Захаров В. Герой абсурда и его бунт (Альбер Камю: трагедия счастья) // UNIO MISTICA. Московский эзотерический сборник. М., 1997; Мордовцева Т.В. Идея смерти в культурфилософской ретроспективе // Таганрог, 2001; Калитин П.В. Уравнение русской идеи (по-святоотечески новая и оригинальная система «мысли-поступка-социума» российских ученых монахов второй половины XVIII - начала XIX веков). – М., 2002. П.В.Калитин осуществил первопубликацию на русском языке уникальнейшей в истории мировой мысли работу французского философа В.Янкелевича «Смерть» (1999).

[23] Демичев А.В. Дискурсы смерти. Введение в философскую танатологию. СПб,. 1997. С. 7.

[24] См.: Мазин В. “Кабинет некрореализма: Юфит и” (1998); также некоторые авторы из альманаха “Фигуры Танатоса”.

[25] Среди аналогичных организаций, проектов, библиотек, изданий можно назвать: The British Medical Journal (BMJ); Hood College, Frederick, Maryland (Certificate in Thanatology for post graduates); International Association of Near Death Studies; The NLM PubMed Project; National Center for Death Education (NCDE); Soros Foundation: Project on Death in America; University of Toronto Joint Centre for Bioethics. Трудно говорить насколько эффективным является танатологический реванш Запада в преодолении фундаментального антропологического кризиса, но характерен сам поворот в сторону проблем смерти.

[26] http://www.thanatotherapy.ru/instanat.shtml.

[27] Сабиров В.Ш. Критический анализ философско-этических оснований современной танатологии // ФН 1995, №3, с.105.

[28] См.:Hartshorne Ch. “The Acceptance of Death” // Philosophical Aspects of Thanatology (1978), Perret R.W. “Death and Immortalitу” (1987), Thomas V. S. “Death and the Meaning of Human Existence” (1989). Pojman L. Life and Death - A Reader in Moral Problems - United States Military Academy, 2002. В хрестоматии «Психология смерти и умирания» (Минск. 1998) представлены наиболее популярные тексты эмпирической танатологии (С.Гроф, Д.Халифакс, Р.Моуди, А.Ландсберг, Ч.Файе, Л.Уотсон, Д.Хамфри). Имеются еще несколько переводных работ (Курцман Дж., Гордон Ф. Да сгинет смерть! – М., 1987, Ламонт К. Иллюзия бессмертия. М., 1984). Однако, основные работы, дающее полное представление о реальных масштабах западной танатологии, еще не изучены. До сих пор не переведен на русский язык сборник статей известнейших авторов, с которого и началось развитие танатологии в западном мире: “The Meaning of Death” (1959); зависимость восприятия смерти от социокультурных фактов раскрыта в работах: Kalish A., Reynolds D. “Death and Ethnicity: a Psychoculturаl Study” (1976), Shibbles W. “Death. An Interdisciplinary Analysis” (1974), Shneidman E. Death of Man. N.Y. (1973), Vernon G. Socioligy of Death. An Analysis of Death-related Behavior. N. Y. (1970); Choron J. “Death and Western Thought” (1973). Есть исследования англоязычных философов, занимающихся проблемой ”русской философии смерти”: A. Harrington “The Immortalist. An Approach to the Engineering of Mans Divinity”. N.Y.1970.

[29] Евлампиев И.И. Кириллов и Христос. Самоубийцы Достоевского и проблемы бессмертия // ВФ №3. 1998. С.18.

[30] Сабиров В.Ш. Русская идея спасения (жизнь и смерть в русской философии). СПб., 1992.; Пугачев О.С. Этический контекст проблемы бессмертия в русской религиозной философии (конец XIX-начало XX вв.). Пермь. 1998; Семенова С.Г. Тайны Царствия Небесного. М., 1994. С.Г.Семеновой также принадлежат исследования, посвященные восприятию смерти русскими писателями (А. Платонов, М. Горький, М. Пришвин); Русская религиозная антропология. Антологии / Сост. Н.К.Гаврюшин. – М., 1997; богатейший историографический материал, посвященный русской философии смерти XVIII-XX вв. дан в работе Исупова К.Г. «Русская философская танатология» // ВФ, 1994, №3. Существенный вклад в разработку проблемы внесли также следующие исследователи: Т.В.Артемьева (танатологическая проблематика в контексте русской метафизики XVIII века), Л.В.Карасев (онтологические смыслы русской литературы), В.П.Фетисов (этические особенности русской философии смерти), В.Н.Шердаков (нравственный характер русской философии), А.Корольков (духовный смысл русской философии), О.С.Соина (этические задания русской философии), А.А.Скворцов (русская религиозная этика войны), М.М. Громов (вечные ценности русской культуры).

[31] Хоружий С.С. Диптих безмолвия. – М., 1991. - С.18-19.

[32] Пугачев О.С. Введение в иммортологию: историко-философский и этический анализ. Пенза. 2001. С. 150.

[33] Прот.Георгий Флоровский. Догмат и история. М., 1998. С.255.

[34] Там же, с.423.

[35] Артемьеа Т.В. История метафизики в России XVIII века. СПб., 1996. С.94.

[36] Объемная книга В.С.Поликарпова «Феномен «жизнь после смерти»» (Ростов-на-Дону, 1995. 576с.) выполнена в жанре «сциентического эзотеризма». Она отвечает запросам современного эклектичного сознания, жаждущего, в том числе и научно проникнуть за грань жизнь. Автор привлек большой материал из истории религии, науки (обойдя, впрочем, русскую философию) и сделал такой «фундаментальный» вывод: «после биологической смерти человека остается его «информационный сгусток», дальнейшая судьба которого связана с осциллирующим физическим вакуумом как носителем мировой памяти» (с.6). Характерным примером эзотерической трактовки «вечных проблем» является работа Стовбчатого П. Судьба. Фатализм. Смерть. М., 2001. С.349-364.

[37] Хоружий С.С. К феноменологии аскезы. М., 1988. С.5.

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку