CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная
Глобализация: политическое измерение,М.М.Шумилов

М.М.Шумилов,

доктор исторических наук

Глобализация: политическое измерение

Конец XX столетия совпал с кардинальными политическими изменениями на мировой арене, которые проявились практически во всем. Это и новая волна демократизации конца 1980-х – начала 1990-х годов, и дальнейшее развитие интеграционных процессов, прежде всего, в Западной Европе, и дезинтеграция, проходящая весьма болезненно через конфликты и кризисы, которые поразили даже относительно спокойную после второй мировой войны Европу. Распад на части СССР, СФРЮ и ЧССР вызвал к жизни 22 независимых государства. И это не предел. Как утверждает французский автор Мишель Фуше, европейский территориальный ансамбль состоит «более чем из пятидесяти старых или позже возникших государств и около шестидесяти наций или этнолингвистических единиц, имеющих склонность или стремящихся к оформлению в нацию»[1].

Объединение мира под руководством Вашингтона натолкнулось на мощное сопротивление, связанное с оживлением разного рода партикуляризма - национального, религиозного, этнического[2]. «Все эти исторические силы долгое время были скованы “равновесием страха”, а в конце тысячелетия превратились в бурные разрушительные потоки»[3]. ООН и вся международная архитектура, возведенная на исходе Второй мировой войны, оказались плохо приспособлены к урегулированию новых насильственных потрясений. Мысль о реформировании ООН, переживающей кризис, давно носится в воздухе[4].

Параметры политической глобализации определяются кризисом потенциала отдельных государств, ростом проблем планетарного масштаба, возникновением новой политической культуры, которая характеризуется широким распространением и восприятием общемировых ценностей и интересов. Отмечается беспрецедентный количественный рост международных организаций, увеличение числа и усиление роли национальных и международных неправительственных организаций (НПО и МНПО) в мировой политике. «Важной и разительной чертой политической глобализации, – отмечает профессор социологии Тасманийского университета М. Уотерс, – служит то, что ни в одной своей области она не достигла того верхнего уровня, который наблюдается, например, в глобализации финансовых рынков. Политическая глобализация наиболее продвинута в сферах международных отношений и политической культуры. Однако государство отчаянно сопротивляется, цепляется за свой суверенитет и до сих пор остается важным фактором в решении проблем... Государство может поэтому явиться последним бастионом сопротивления тенденциям глобализации и ключевым индикатором ее конечной эффективности. Если государства переживут глобализацию, ее трудно будет считать той силой, которой она кажется в настоящее время»[5].

В американском докладе «Глобальные тенденции развития человечества до 2015 года», подготовленном в 2000 г. Национальным разведывательным советом США и ведущими американскими экспертами в области международной политики и экономики, демографии и безопасности, говорится, что «государство вплоть до 2015 года останется наиболее важным структурным элементом политики, экономики и безопасности, но эффективность его функционирования подвергнется серьезным испытаниям. Первое из них заключается в установлении контроля над некоторыми аспектами глобализации с одновременным извлечением выгоды из нее. Второе – в умении строить отношения со все более громогласным и организованным общественным мнением»[6]. По-другому оценивает ситуацию известный британский социолог Зигмунт Бауман. Он считает, что экономическая глобализация и политическая фрагментация мира – «это не соперники, преследующие противоположные цели, а союзники и участники одного заговора. Интеграция и раздробленность, глобализация и территориализация – это взаимодополняющие процессы. Точнее, это две стороны одного процесса: процесса перераспределения суверенитета, власти и свободы действий в мировом масштабе, катализатором (но ни в коей мере не причиной) которого стал радикальный скачок в развитии технологий, связанных со скоростью. Совпадение и переплетение синтеза и раздробления, интеграции и распада отнюдь не случайно, и изменить эту ситуацию уже невозможно»[7].

Сербскому же социологу и политику Д.Ж. Марковичу глобализация политической жизни видится «во взаимоотношениях между отдельными государствами, в ходе которых государства, обладающие меньшим капиталом, теряют часть своего суверенитета в пользу тех государств, которые являются владельцами концентрированного капитала в международных, глобальных, масштабах. В этом смысле говорят о новом мировом порядке, который сформировался после окончания “холодной войны”, с исчезновением биполярного разделения мира и выдвижением США как ведущей экономической и политической силы современного мира… государства, чьи экономические субъекты не являются носителями концентрированного капитала (“периферийный капитализм”) становятся на глобальном уровне зависимыми от транснациональных компаний, а политически подчиняются странам “централизованного капитализма”»[8].

Сегодня в научной литературе и публицистике многие исследователи утверждают о полном размывании содержания национальных интересов, поскольку «новые субъекты мировой политики уже идут на смену государствам-нациям». По их мнению, глобализация не оставляет места для национальных интересов, заменяет их интересами мирового гражданского общества. Главным элементом этих интересов становится обеспечение прав и свобод личности, прежде подавляемых государством, особенно в странах с авторитарными политическими режимами. При этом некоторые приверженцы данной точки зрения в своем отрицании роли государства заходят весьма далеко, утверждая, будто «политика удержания суверенитета и территориальной целостности в долгосрочной перспективе никаких шансов не оставляет»[9]. Некоторые авторы говорят о «детерриторизации» или о «конце территорий», чтобы подчеркнуть обесценивание национального государственного правительства. Британский исследователь, Сьюзен Стрендж, в начале 1990-х годов писала, что все государства, независимо от территории, размеров, мощи, слабеют перед лицом происходящих технологических и финансовых изменений, а также ускоряющейся интеграции национальных экономик в единый мировой рынок[10]. Видный американский социолог, представляющий неомарксистское направление в теории международных отношений, Иммануэль Валлерстайн, тоже считает, что «государства захлестывают требования безопасности и благосостояния, которые они политически не в силах удовлетворить. Результатом становится постоянная приватизация безопасности и благосостояния, что движет нас в направлении, отличном от того, которым мы двигались 500 лет»[11].

Действительно, кризис государства – объективная данность. Развитие мировой политической системы конца XX – начала XXI века бросило серьезный вызов государственному суверенитету. Происходит размывание границ между «внутренними» и «внешними» политическими, экономическими, информационными и другими процессами. Государства вынуждены считаться, с одной стороны, с международными правительственными организациями и институтами, с другой – со своими же внутригосударственными регионами, а также с многочисленными неправительственными организациями. Парадоксально, но если раньше внутригосударственные регионы стремились оказывать влияние лишь на внутриполитические процессы, а международные организации – на те вопросы, которые ограничивались внешнеполитической сферой, то теперь ситуация изменилась. Международные организации и институты все активнее вмешиваются во внутриполитические вопросы, такие как урегулирование конфликтов, соблюдение прав человека, определение финансовой политики государств и т.п., а внутригосударственные регионы стремятся к внешнеполитической деятельности, порой наравне с центральными властями, подтверждая обоснованность тезиса о растущем взаимопроникновении внутренней и внешней безопасности. Все это говорит о том, что современное государство испытывает давление «сверху», «снизу» и «извне»[12]

Вмешиваясь «сверху» во внутренние конфликты, наднациональные организации и институты все чаще подрывают прерогативы государственного суверенитета. Миротворческие операции под эгидой ООН в самых различных частях света – «война в Заливе» в 1991 г., интернационализация югославского конфликта в 1991 – 1995 гг., операция «Вернуть надежду» в Сомали в 1992 - 1993 гг., операция «Восстановить демократию» в Гаити в 1994 г., операция «Turquoise» в Руанде в 1994 г., рейд в Восточный Тимор в 1999 г., а также «гуманитарная интервенция» НАТО в Югославии в 1999 г., совершенная без санкции ООН и в нарушение действующих норм международного права, – это явления подобного рода. Так, по оценке профессора Университета Британской Колумбии (Ванкувер) Роберта Джексона, в 1993 г. Сомали фактически оказалась под протекторатом ООН, и не было признаков, что в обозримом будущем возможно возвращение сомалийской государственности. «Таким образом, – подчеркивает автор, – не просто международное сообщество провело военную интервенцию в Сомали, а ООН взяла на себя ответственность управления страной на тот период, когда будет строиться новое сомалийское государство вместо разрушенного войной кланов. Интернационализация сомалийского государства напоминает более раннюю колониальную эру Лиги мандатов и опеки ООН и обнаруживает сильнейшую сторону международного патернализма, которая, возможно, свидетельствует об отходе от постколониальной эры, когда право невмешательства было абсолютным международным запретом»[13].

К этому следует добавить деятельность Международного валютного фонда (МВФ), диктующего государствам свои «правила игры»; Всемирной торговой организации (ВТО), в рамках которой государства должны вести переговоры не только друг с другом, но и с национальными группами давления, а также с партиями и другими институтами национальных гражданских обществ; Международного суда в Гааге, который выносит приговоры политическим деятелям независимых государств. Кроме того, встречается и добровольное ограничение своего суверенитета государствами. Это так называемый трансферт суверенитета, т.е. передача его части в распоряжение коммунитарных структур интегрирующихся государств. В результате происходит глобальный сдвиг в балансе прав и обязанностей между партикуляристскими заявлениями номинально суверенных государств, с одной стороны, и властью международного общества – с другой. Режимы и международные институты начинают формировать новые центры власти, которые бросают вызов власти национальных правительств. «Поэтому, – утверждает сотрудник колледжа Нуффилд (Оксфорд) Эндрю Харрелл, – растущие уровни институционализации… накладывают усиливающиеся ограничения, практические и нормативные, на суверенитет государств. Государства ограничены даже более жестким набором международных принципов, правил, норм и институтов и тем фактом, что во взаимозависимом мире даже “сильные” полагаются на совместные действия, которые ограничивают их власть и передают влияние другим»[14]. Ярким примером, свидетельствующим о влиянии некоторых наднациональных структур, может служить деятельность Европейского Союза (ЕС).

Многие авторы обращают внимание на то, что сегодня государства не могут достаточно эффективно действовать в экономической, социальной, военной, дипломатической, культурной, природоохранной и многих других сферах. Наряду с ними к решению этих вопросов активно подключаются межправительственные и неправительственные организации, различного рода движения и т.п. Они играют все более важную роль на мировой арене, воздействуя на международную среду и ограничивая деятельность государств. В связи с этим говорится об утрате государством ряда своих полномочий, ограничении понятия суверенитета и даже об исчезновении государства как такового в том виде, в котором мы привыкли его видеть. Отечественный исследователь Ю.А. Борко, например, указывает, что возможности государства в современных условиях оказываются ограниченными «во всех сферах его деятельности: в обеспечении национальной безопасности в традиционном понимании данного термина; в создании условий для экономической безопасности и устойчивого развития экономики; в поддержании внутреннего порядка, подрываемого преступностью и терроризмом, коррупцией, нелегальной иммиграцией и т.п.; в гарантировании гражданских свобод и прав человека; в защите окружающей среды ради экологической безопасности»[15]. Такие сферы как налогообложение, здравоохранение, образование, страхование и пенсионное обеспечение тоже становятся все менее подконтрольными государству.

В процессе глобализации выявилась почти абсолютная закономерность: ни одна страна не способна добиться серьезного экономического роста и значительного повышения благосостояния населения без растущего вовлечения в мировую экономику. Следовательно, при определении национальных интересов уже недостаточно ориентироваться исключительно на внутренние интересы государства. Важнейшим приоритетом становится включение страны в процесс мирового экономического развития. П.А. Цыганков утверждает, что в структуре национального интереса на передний план выходит также стремление к обладанию передовыми технологиями, обеспечивающими совместимость с самыми современными средствами информации, связи и транспорта. Что же касается военного фактора и связанных с ним стратегий (баланс сил, заключение союзов и т.д.), то они уже не занимают первого места в иерархии национальных интересов. По его словам, «выживание государства-нации сегодня зависит уже не столько от способности противостоять традиционным военным угрозам (хотя и их еще рано сбрасывать со счетов), сколько от возможности находить адекватные ответы (создавая для этого соответствующие средства) на новые вызовы экономического, технологического, экологического, демографического и информационного характера»[16].

«Снизу» государственный суверенитет подвергается эрозии со стороны внутригосударственных структур и гражданского общества. Иными словами сегодня в федеративных государствах наблюдается феномен своего рода фрагментации внешней политики, когда руководство субъектов федерации в стремлении более полно отстоять свои интересы устанавливает прямые связи на международной арене и тем самым как бы нарушает прерогативы суверенного государства. Происходит эрозия национальной монополии в области внешней политики, что проявляется главным образом на функциональном, а не конституционном уровне. В свою очередь, государства стремятся к гармонизации интересов центра и регионов в сфере внешней политики.

По мнению канадского исследователя Пьера Сольдатоса, существуют пять причин конфликта центральных и местных властей. Первая причина прагматическая: потребности внутренних дел ведут к выходу за их рамки. Вторая причина – асимметрия субнациональных акторов и, соответственно, их статусов и интересов. Третья причина – несовершенство конституционных систем: «центр» подавляет и блокирует региональные политики, что вызывает центробежные тенденции. Четвертая причина – финансовая: субнациональные акторы стремятся минимизировать свои отчисления в бюджет государства. И, наконец, пятая причина – неизбежная в условиях глобализации административная децентрализация управления[17].

Как правило, развитие «субнациональной дипломатии» происходит с согласия соответствующих государств и осуществляется в рамках международного права. Так, Квебек уже с 1882 г. имеет своего генерального представителя во Франции. Однако дело не всегда ограничивается добровольным отчуждением государствами части своих внешнеполитических функций в пользу регионов. Нередко контакты и обмены между представителями сопредельных государств устанавливаются «стихийно», то есть помимо официальных договоренностей между государствами, а иногда и вопреки им. Примером могут служить отношения между жителями приграничных районов России и Китая или отношения между сопредельными районами стран СНГ, жители которых фактически игнорируют запреты и ограничения властей на взаимную торговлю.

Конституция Российской Федерации не исключает субъектов федерации из числа участников международных отношений. Это вытекает из ст. 72 Основного Закона, где говорится о том, что координация международных и внешнеэкономических связей субъектов РФ, выполнение международных договоров РФ находится «в совместном ведении Российской Федерации и субъектов Российской Федерации». Согласно этому, субъекты РФ выступают самостоятельными участниками международных и внешнеэкономических связей, координируя при этом свою деятельность в данном направлении с федеральными органами власти. Однако в самой Конституции нет нормы, прямо предусматривающей права и обязанности субъектов Федерации в осуществлении внешних связей.

Согласно Федеральному закону от 8 декабря 2003 г. «Об основах государственного регулирования внешнеторговой деятельности», субъекты Российской Федерации в области внешнеторговой деятельности имеют право:

-        проводить переговоры и заключать соглашения об осуществлении внешнеэкономических связей с субъектами иностранных федеративных государств, административно-территориальными образованиями иностранных государств, а также с согласия Правительства Российской Федерации с органами государственной власти иностранных государств;

-        содержать своих представителей при торговых представительствах Российской Федерации в иностранных государствах за счет собственных бюджетных средств;

-        открывать представительства в иностранных государствах в целях реализации соглашений об осуществлении внешнеэкономических связей в порядке, установленном законодательством Российской Федерации;

-        осуществлять формирование и реализацию региональных программ внешнеторговой деятельности.

Федеративная природа государства объективно ставит определенные пределы международной деятельности субъектов федерации, сохраняя тем самым приоритет в области внешней политики за федеральными органами власти. Вместе с тем из международного опыта не менее очевидно, что пределы эти могут быть достаточно широкими, чтобы позволить субъектам федерации самостоятельно вступать во внешние связи с целью обеспечения региональных интересов.

В последнее время субъекты Российской Федерации все активнее начинают участвовать в работе международных организаций регионального сотрудничества. Так, по инициативе России, в Совете Баренцева/Евроарктического региона (СБЕР), объединяющего Россию, Норвегию, Финляндию, Данию и Испанию предприняты шаги по организации сотрудничества губерний и областей стран-членов Совета, создан Региональный Совет, в который от России вошли г. Санкт-Петербург, Калининградская и Новгородская области. Среди направлений сотрудничества этой организации – торговля, развитие инфраструктуры, наука и техника, поддержка коренных народов Севера, охрана окружающей среды. Советом СБЕР утвержден список семи приоритетных комплексных инвестиционных проектов, которые будут реализовываться в Мурманской, Архангельской областях и в Республике Карелия. В целях оздоровления экономической обстановки на российском Северо-Западе рассмотрено 22 инвестиционных проекта[18].

В Концепции внешней политики РФ[19] говорится, что «субъекты Российской Федерации развивают свои международные и внешнеэкономические связи в соответствии с Конституцией Российской Федерации, Федеральным законом “О координации международных и внешнеэкономических связей субъектов Российской Федерации” от 2 декабря 1998 г. и другими законодательными актами. МИД России и другие федеральные органы исполнительной власти оказывают содействие субъектам Российской Федерации в осуществлении ими международного сотрудничества при строгом соблюдении суверенитета и территориальной целостности Российской Федерации». 22 января 2003 г. Госсовет РФ принял решение о создании при МИД РФ Совета руководителей субъектов Федерации. На заседании Госсовета В.В. Путин подчеркивал важность участия регионов во внешнеполитической деятельности, поскольку «зачастую решения, принимаемые в федеральном центре, напрямую отражаются на хозяйственной деятельности субъектов». Президент России предложил наряду с продвижением интересов российских компаний за рубежом оказывать целевую поддержку, дипломатическое сопровождение региональных экономических интересов.

Ярким проявлением такой политики стал Форум приграничного сотрудничества, проводившийся в Омске 15 апреля 2003 г. В его работе участвовали президенты России и Казахстана, руководители регионов (в том числе представители 12 регионов России, граничащих с Казахстаном[20]), руководство министерств транспорта и энергетики. Напомнив, что 60 % товарооборота между РФ и Казахстаном приходится на приграничное сотрудничество, В.В. Путин указал важную цель Форума – установить контакты между регионами двух стран. Неудивительно, что в повестке дня стояли и обсуждались вопросы о развитии приграничного сотрудничества, о сотрудничестве в области предупреждения ЧС и ликвидации их последствий, в области регулирования процесса переселения, защиты прав вынужденных переселенцев и борьбы с незаконной миграцией и др.

«Извне» угрозу национальному суверенитету несет активизация неправительственных групп и организаций. В их числе Международная Амнистия, Human watch, другие правозащитные объединения, а также многочисленные МНПО экологической ориентации – от «Гринписа» до гораздо менее известных, но от этого не менее активных организаций, нацеленных на борьбу с глобальным потеплением климата и развитием генной инженерии, защиту тропических лесов, морской фауны и т.д.

Очевидное влияние на состояние политических рынков суверенных государств оказывают отчеты и прогнозы авторитетных МНПО, характеризующие важнейшие параметры социально-экономического и политического развития тех или иных стран. Так, в конце 2003 г. Международная организация Transparency International опубликовала ежегодный отчет «Индекс восприятия коррупции», в котором рассмотрено положение с коррупцией в 133 странах мира (публикуется с 1995 года). Отчет представляет собой сводку опросов общественного мнения, отражая восприятие коррупции деловыми и академическими кругами, специалистами по оценке рисков, проживавшими как в самих странах, так и за их пределами. Согласно исследованию, наименее коррумпированной страной в мире является Финляндия, за которой с небольшим отрывом следуют Исландия, Дания и Новая Зеландия. Россия оказалась на 87-е месте. Из стран СНГ самое катастрофическое положение с коррупцией в Азербайджане, Грузии и Таджикистане, которые заняли, соответственно 125-е, 127-е, и 128-е места. Самыми коррумпированными странами в мире были определены Нигерия и Бангладеш. Особую тревогу у председателя правления британского отделения Transparency International Лоренс Коккрофт вызвал факт высокого уровня коррупции в таких европейских странах, как Греция и Италия, и в таких потенциально богатых нефтью странах, как Нигерия, Ангола, Азербайджан, Индонезия, Казахстан, Ливия, Венесуэла и Ирак[21]. Слабым утешением для России может служить то, 8 октября 2003 г. международное рейтинговое агентство Moody’s повысило ее суверенный рейтинг сразу на две ступени – со спекулятивного до инвестиционного. По-видимому, причиной признания России страной с благоприятным и безопасным инвестиционным климатом явилась готовность руководства страны досрочно погасить задолженность перед МВФ и Парижским клубом кредиторов.

К 2015 г., считают американские аналитики, значительно возрастет численность христиан и мусульман. Обе религия широко распространены на нескольких континентах, уже используют информационные технологии для «распространения веры» и привлекают адептов к финансированию многочисленных некоммерческих организаций и политических движений. Активисты этих и других религиозных групп будут выступать по таким вопросам, как генетические эксперименты, права женщин и разрыв доходов между богатыми и бедными. Вопросы состояния окружающей среды также могут найти более широкий отклик в религиозно-духовных движениях[22].

Американские эксперты в области мировой политики и глобализиции также предрекают, что в перспективе научно-технологический прогресс подвергнет безопасность национальных государств испытаниям неопределенного характера и масштаба. В частности, растущее использование Интернета делает важнейшие элементы инфраструктуры многих государств все более привлекательными целями атаки. Существующие компьютерные сети открывают новые возможности для анонимного и высоко избирательного нападения изнутри. Террористы уже имеют доступ к информационным технологиям и повышают квалификацию для использования кибернетических средств нападения[23]. Быстрый прогресс в био- и нанотехнологиях, создание новых материалов увеличивают их возможности в плане проведения актов биотерроризма. «В ближайшие пятнадцать лет, – утверждается в докладе “Глобальные тенденции развития человечества до 2015 года”, – транснациональные преступные организации будут все более искусно использовать распространение в мире наукоемких технологий, финансовые и транспортные сети. Криминальные организации и сети Северной Америки, Западной Европы, Китая, Израиля, Японии, Мексики, Нигерии и России расширят масштабы и сферы своей деятельности. Они будут заключать временные союзы друг с другом, с мелкими предпринимателями криминального характера и повстанческими движениями для проведения отдельных операций. Они будут подкупать лидеров нестабильных, экономически слабых стран, проникать в бизнес и банковскую систему, сотрудничать с политическими движениями инсургентов с целью установления контроля за обширными географическими областями. Свои доходы они будут получать от торговли наркотиками[24], перевозки нелегальных иммигрантов, торговли женщинами и детьми, незаконной транспортировки и захоронения токсичных веществ, опасных отходов, продажи оружия, военных технологий и иных контрабандных товаров, финансового мошенничества, вымогательства. Возрастет риск приобретения организованными криминальными группами ядерного, биологического или химического оружия. Степень риска зависит от того, сумеют ли страны, имеющие такое оружие, строго контролировать его и материалы для его изготовления»[25].

Авторы доклада утверждают, что «национальные правительства будут постепенно терять контроль за трансграничными обменами информацией, передачами технологий, распространением болезней, миграцией населения, торговлей оружием и финансовыми операциями, будь они законными или противозаконными». А как же иначе, если, выражаясь словами Игнасио Рамоне, «глобализация убила национальный рынок, одну из основ власти государства-нации. Аннулировав его, она видоизменила национальный капитализм и снизила роль государственной власти. Государства не имеют более средств противостоять рынкам»[26].

Роль негосударственных игроков, от коммерческих компаний до общественных организаций, будет становиться все более важной как во внутренних, так и в международных делах. Качество государственного и межгосударственного управления будет в значительной мере определять то, насколько успешно государства и их сообщества смогут совладать с этими глобальными силами». Хотя государственные институты и останутся главными игроками на международной арене, «эффективность управления будет находиться в растущей зависимости от умения быстро формировать партнерства для полезного использования информационных потоков, новых технологий, миграционных потоков и сил негосударственных организаций. Страны с представительным демократическим правлением будут в большинстве среди тех, кому это удастся»[27].

Особенно драматично выглядит кризис государства в странах, наименее развитых в экономическом и нестабильных в политическом отношении. Он проявляется здесь в возникновении и расширении зон, выпадающих из правового пространства, распространении неуправляемых государственным законодательством хаотических групп и кланов, населенных пунктов и регионов, впадающих в состояние варварства, в котором действуют только «законы», навязываемые населению криминальными группировками, которые грабят людей, делают их заложниками собственного стяжательства, а иногда и своих политических амбиций, направленных против государства. «Государства с неэффективным и некомпетентным руководством, – говорится в докладе “Глобальные тенденции развития человечества до 2015 года”, не только не смогут извлечь выгоды из глобализации, но и в некоторых случаях будут генерировать внутренние и внешние конфликты, способствуя еще большему росту существующего сегодня отрыва региональных лидеров от аутсайдеров»[28].

Всплеск такого рода активности привел одного из ведущих теоретиков в области международных отношений Джеймса Розенау к выводу, что, начиная с 1980 г., мир движется к «трансформации и даже разрушению того вида системы национальных государств, в котором она существует последние четыре столетия». По мнению этого ученого, международная система представляет отныне двухуровневую конструкцию, в которой над системой международных отношений, основанной на логике национальных государств, все больше превалирует сеть транснациональных потоков. Как утверждает Дэвид Хелд, суверенитет сегодня следует понимать и изучать как расчлененную власть, расчлененную между целым рядом национальных, региональных и интернациональных акторов и являющуюся - по причине этой имманентной множественности - ограниченной и скованной. Классическое национальное государство все менее является основным уровнем выражения политической воли граждан (наивысшей степенью гражданской идентичности и лояльности). Полилокальность, транснациональность биографии, глобализация частной жизни[29] создают почву для подрыва суверенитета национального государства.

Размывание суверенитета ставит и проблему идентичности. Мир, заключенный в Европе после Тридцатилетней войны (1648) и положивший начало системе национальных государств, привнес в жизнь нечто новое, а именно – чувство принадлежности к той или иной стране. В эпоху безраздельного господства национального государства идентификация основывалась во многом на осознании принадлежности к тому или иному государству. В конце XX – начале XXI в. происходит ослабление и размывание «государственной» идентичности.

Некоторые исследователи говорят об утрате чувства национальной идентичности и формировании ее в ином качестве – корпоративной, региональной и даже глобальной (космополитической). С. Стрендж утверждает, что государства уже не могут требовать к себе прежней лояльности: готовность умереть за общее дело чаще наблюдается в среде этнических или религиозных меньшинств, чем среди обычных граждан в обычном государстве. В этом плане ее точку зрения разделяют французские исследователи А. Дьекофф и К. Жаффрело, говоря об ослаблении связей гражданина с его государством (исключение составляют лишь некоторые государства). По утверждению видных американских политологов, «само понятие национально-государственной принадлежности, вероятно, будет становиться менее важным для все большего количества людей, связанных с несколькими странами; двойным гражданством, местожительством или иным образом»[30].

Ломка государственно-центристской модели мира сопровождается не только утратой идентичности, но и появлением расколотой («расщепленной», мозаичной) самоидентификации на психологическом уровне, ведет к неуверенности, сомнениям, невротическим реакциям, бунтам, или уходу в мир фантазий и грез. «В нашей душе, – отмечает американский автор А. Франк, – борются разные пласты лояльности: к семье, этнической группе, нации, церкви, транснациональной корпорации, к той или иной организации, вероятно, даже к институтам, опирающимся на общечеловеческие идеалы гуманизма». В критические моменты идентификация нередко идет по одному, наиболее очевидному основанию, например этническому или религиозному. Это влечет за собой открытые формы конфликтов. Не случайно конфликты 1990-х годов получили название конфликтов идентичности. Вместе с тем, директор Института этнологии и антропологии РАН В.А. Тишков полагает, что выбор оснований самоидентификации ситуативен. Один и тот же человек может оказаться сразу в нескольких «пересекающихся» общностях, которым из-за своей «размытости» сложно конфликтовать друг с другом, по крайней мере, в открытой форме. В конечном же счете, «множественная» идентификация может вести к идентификации более высокого уровня, куда входят все эти общности, или к некоей глобальной или космополитической самоидентификации[31].

Таким образом, мир действительно сталкивается с явлением, которое может быть названо «размыванием» государственного суверенитета. С этим следует согласиться, если под данным термином понимать то, что американский исследователь Стивен Краснер назвал вестфальским суверенитетом. Вместе с тем, размывание вестфальского суверенитета в современном мире означает не исчезновение его, как такового, а, скорее, изменение содержания в связи с процессом фактического перехода части функций государства к другим акторам.

Многие ученые обращают внимание на сохранение государственных границ, неуклонное увеличение числа государств в мире, расширение их функций в экономической и социальной сферах, увеличение возможности воздействовать на своих граждан с помощью электронных средств[32]. Они также утверждают, что государства сами активно создают международные институты и режимы и что сегодня просто не существует глобального органа, которому государства могли бы передать свои властные полномочия. По словам И. Валлерстайна, «в двух параллельно развивающихся противоречиях – тенденция к единому миру против тенденции к отличающимся нациям-государствам, и тенденция к единой нации против тенденции к различным этническим группам внутри каждого государства – именно государства в обоих случаях имели первенство. Государства имели первенство по одной простой причине – они контролировали большую часть физической силы… Это сделало государства самой мощной культурной силой современного мира и одновременно самой шизофреничной»[33]. Д.Ж. Марковичу представляется, что национальное государство сохранится хотя бы по той причине, что «люди платят налоги государству, служат в армии, имеют заграничные паспорта определенной страны и, что, может быть, еще важнее, в границах этой страны постигают свою культуру и развивают свою культурную самобытность. Независимость национального государства, пусть и с ограниченным суверенитетом, является непреходящей ценностью для его граждан, для индивида, воспринимающего независимость своего государства как необходимое условие собственного выживания и реализации собственной неповторимости и самобытности»[34].

Даже те авторы, которые придерживаются неолиберальной концепции и особо подчеркивают растущее многообразие участников взаимодействия на международной арене, например, Йел Фергюсон и Ричард Мансбэч указывают, что суверенное государство в современных условиях продолжает существовать, несмотря на все вызовы, которые испытывает. С момента возникновения Вестфальской модели мира оно способствовало развитию торговли, собирало налоги, обеспечивало безопасность своих граждан, распространилось из Европы на другие континенты[35]. Аналогично, неоинституционализм С. Краснера подчеркивает способность государств к конструированию международных режимов, т.е. совокупностей норм, принципов и процедур, в рамках которых реализуются ожидания и устанавливаются нормы поведения акторов в определённом секторе международной жизни. Исходя из позиции неореализма, Кеннет Уолц указывает на то, что в современном мире государство выступает как никогда активно в качестве надежного и регулирующего партнера, сохраняющего или даже расширяющего свои функции во внешнеполитической сфере (о чем свидетельствует, например, создание «большой семерки»), и сохраняющего доминирующее влияние на негосударственных акторов. Бертран Бади к этому добавляет то, что государство продолжает сосредотачивать в своих руках возрастающий объем все более важных ресурсов, что объективно усиливает его значение в качестве актора[36]. Иными словами, ничего существенного в плане реализации государством своих функций не происходит, и мы всего лишь возвращаемся «назад – в будущее».

Наряду с кризисом Вестфальской системы важнейшей тенденцией мирового развития, заявившей о себе во второй половине XX века, явилась демократизация (англ.: democratization)[37]. При этом само это понятие в политической науке используется, как правило, в двух значениях. Под демократизацией мира, во-первых, понимается рост количества демократических государств; во-вторых, усиление и развитие демократических институтов и процедур в различных странах. Последнее имеет особое значение для государств, находящихся в процессе перехода к построению демократического государства, т.е. демократическом транзите.

В мировой политике в отличие от политологии понятие «демократизация» чаще употребляется в первом значении, т.е. как увеличение числа демократических государств. Правда, возможно и еще одно понимание демократизации современного мира – как расширение круга участников международного взаимодействия. Однако такой подход не является пока устоявшимся.[38]

К 2015 г., утверждают известные американские эксперты, «все государства столкнутся с требованиями большего участия народа в политике и большего внимания к гражданским правам. Это давление будет способствовать демократизации и повышению прозрачности правительственных сфер. Двадцать лет назад менее трети стран определялись организацией “Freedom House” (“Дом свободы”) в качестве демократических»; сегодня более половины государств мира считаются таковыми, хотя наборы существующих в них избирательных и гражданских или политических прав существенно разнятся между собой. Одновременно выражается уверенность в том, что большинство стран в ближайшие пятнадцать лет останутся демократическими в том или ином смысле; в преуспевающих государствах сохранится процесс разделения власти и ответственности с негосударственными организациями[39].

Существуют различные представления, а также процедуры оценки того, какие страны можно считать демократическими. Споры часто вызывают государства, находящиеся «в пограничном состоянии», в которых ряд признаков демократического развития присутствует, в то время как отсутствуют другие. Как бы то ни было, по данным американского исследователя Д. Колдуэлла, в 1941 г. демократическими являлись 25 % государств, а в 1996 г. – 40 %. Американский же политолог, Фрэнсис Фукуяма, считает, что за период с 1975 по 1991 г. число либерально-демократических государств удвоилось, достигнув 60. Если в конце 1980-х годов в 38 африканских странах из 45 власть принадлежала или одной-единственной партии, или военной хунте, то через восемь лет после крушения Берлинской стены более половины этих стран прошли через свободные выборы и приступили к демократическим реформам. Известный американский исследователь и главный редактор журнала «Newsweek International» Фарид Закария обоснованно утверждает, что в 1900 г. ни в одной стране не было власти, сформированной по итогам выборов, в которых может принять участие любой совершеннолетний гражданин; «ныне такая система действует в 119 государствах, то есть в 62 % всех стран мира. То, что некогда было практикой, присущей лишь горстке государств, расположенных на берегах Северной Атлантики, теперь стало привычной формой правления для значительной части человечества»[40]. Согласно же обследованию, проведенному международной неправительственной организации Freedom House, в 2002 г. «свободными» и «отчасти свободными», то есть находившимися в процессе демократического транзита являлись 75 % стран мира[41].

Таким образом, независимо от того, какие конкретные цифры будут взяты за основу, многие авторы соглашаются с тем фактом, что в современном мире происходит массовое крушение авторитарных режимов, повсеместно распространяются политические свободы, число демократических стран в мире увеличивается.

С первой половины 1970-х годов демократические процессы охватили Западную Европу (Греция – 1974, Португалия – 1975, Испания – 1977); Латинскую Америку (Доминиканская Республика – 1975, Гондурас – 1982, Бразилия – 1985, Перу – 1988, Чили – 1990 и др.); Азию (Турция – 1988, Филиппины – 1986, Южная Корея – 1988); Восточную Европу (Венгрия – 1989, Чехословакия – 1989, Польша – 1989, Болгария – 1989, Россия – 1991 и др.); Африку (в ЮАР в 1994 г. прошли первые в стране всеобщие выборы).

Чем обусловлены процессы демократизации? Авторы дают разноречивые ответы на вопрос относительно способствующих ей причин. При этом в политологии рассматриваются обычно две группы факторов, или переменных:

-        структурные (независимые переменные) – уровень экономического и социального развития, социально-классовые процессы, уровень образования, доминирующие в обществе ценности и т.п.;

-        процедурные (зависимые переменные) – принимаемые решения, личностные особенности политических деятелей и т.п.

М.М. Лебедева считает, что «в современном мире при все более тесном переплетении внешней и внутренней политики международная среда может выступать в качестве и структурной, и процедурной переменной. Причем последнее, похоже, становится все более значимым. Принятие решений (а это процедурная переменная) мировым сообществом в отношении той или иной страны может вести к развитию в ней демократических процессов. Так, ООН неоднократно принимала резолюции в отношении режима апартеида в Южной Африке, а также решения о санкциях, что было фактором, воздействующим на отказ этой страны от политики апартеида и проведение демократических выборов в 1994 г. … Следование демократическим принципам и традициям для все большего числа участников является неким позитивным примером. Оставаться вне всемирного “демократического клуба” в современном глобализирующемся мире означает быть неким “изгоем” – вне системы, вне “современности”. Это побуждает все новые и новые государства ориентироваться на демократические ценности»[42]. По словам американского посла в РФ Александра Вершбоу, для США «вопрос демократизации остается крайне важным, поскольку для подлинного и прочного партнерства он является неотъемлемой ценностью в отношениях как с Россией, так и с любой другой страной. Наш опыт показывает: чем больше у нас общих ценностей с другими странами, тем больше мы способны понимать друг друга и тем больше мы способны наладить партнерство друг с другом»[43].

В начале 1990-х годов XXI ассамблея Организации американских государств (ОАГ) приняла ряд документов, в которых подчеркивалась прямая зависимость между национальной безопасностью и демократией. В устав этой региональной межправительственной организации были внесены изменения, предусматривающие исключение из состава ее членов за отступление от демократии. В круг проблем национальной безопасности вводились такие вопросы как экология, качество жизни, человеческое измерение, устойчивость. Причем они стали рассматриваться как аспекты не только национальной, но и коллективной безопасности.

Демократизация конца XX столетия дала основание Ф. Фукуяме говорить о конце истории. В том смысле, что в историческом развитии человечество сделало свой выбор в пользу демократического развития. Его статья не раз подвергалась критике. Возражения вызывали такие положения, как прогноз об окончании конфликтов в мире в связи с окончанием идеологического противостояния Восток-Запад, линейность исторического развития и др. Однако тезис о демократизации как общей тенденции, пожалуй, оспаривался меньше всего. Действительно, в начале XX века лишь немногие государства принадлежали к числу «демократических». При этом ни в одном из них не предполагалось всей полноты избирательных и иных прав (как правило, ограничивались права женщин, национальных меньшинств, существовал имущественный ценз и т.п.). К началу же XXI столетия эти проблемы если и не были решены, то, по крайней мере, находились в стадии решения.

Вместе с тем следует подчеркнуть, что демократизация мира не является всецело объективным и поступательным процессом. Трудно не согласиться с А.Д. Богатуровым, что «концепция “расширения демократии”, которую весной 1993 г. огласил помощник президента США по национальной безопасности Энтони Лейк, стала политико-идеологическим обрамлением этико-теоретической платформы для практической реализации той интеллектуальной парадигмы, которая выросла на Западе из синтеза исходной идеи мирового общества и наслоившихся поверх нее концепций глобализации. Начало переговоров о расширении НАТО в 1997 г. и параллельное распространение на восток европейских интеграционных структур стали рубежными событиями с точки зрения осуществления того, что предначертали теоретики. Распространение, экспансия мирового общества на планете стало главной тенденцией международной жизни 90-х годов. В Восточной Европе, на пост-советском пространстве, кое-где в Азии и вообще всюду, где это было возможно, стали культивироваться слабые и неустойчивые пост-тоталитарные плюралистические режимы рыночной ориентации, каждый из которых претендовал на звание демократического»[44].

Развивая эту мысль, профессор политологии из Оксфорда Олег Арин пришел к убеждению, что «после поражения СССР в “холодной войне” у Запада во главе с США возникла уникальная возможность уничтожить Россию как суверенное государство. Причем основным оружием у него являются отнюдь не военный потенциал и даже не подавляющая экономическая мощь. Главным оружием является демократия западного типа. Оно оказалось более эффективным, чем войны против СССР и всевозможные экономические блокады и санкции. На него “клюнули” в странах Восточной Европы и в СССР. Опыт развала СССР на базе “демократии” и “рыночной экономики” оказался вдохновляющим. Одурманенные демократией Горбачев и его команда успешно развалили Советский Союз. Прибалтийские республики оказались на Западе. Затем была подготовлена, прежде всего, США, плеяда молодых демократов, которые вместе со своим боссом, Ельциным, сумели утвердить капиталистическую систему в России. Американские деньги не пропали даром. Результат – великая Россия исчезла, а потраченные деньги вернулись сторицей в виде постоянного оттока капитала из России на Запад. Затем американцы взялись за другие бывшие республики… Никого на Западе не волнует такой пустяк, как вмешательство во внутренние дела суверенных государств. Возмущаться двойными стандартами бессмысленно, поскольку лидерам Запада даже в голову не приходит, что они не правы. Запад не скрывает, что он финансирует радетелей демократии на Востоке, а в США открыто принимается закон о поддержке “демократии” в Белоруссии, т.е. фактически закон о свержении политической власти в стране. Запад настолько обнаглел в своем праве на вмешательства, что даже не скрывает планы такого вмешательства… Поскольку “демократия” и Восток – вещи несовместные, то внедрение западных демократий в восточные общества, естественно, ведет к их уничтожению или к контролю со стороны Запада. Именно поэтому западная элита с таким энтузиазмом пытается всучить свою демократию на Востоке. Это обеспечивает им господство над странами этого региона. Россия для Запада – это Восток. Демократическое оружие сработало великолепно. Другими словами, немалая часть населения Востока рассматривает демократию как синоним процветания, а западная элита – как самое эффективное оружие разрушения этого самого Востока»[45].

Неудивительно, что в результате последней «волны» демократизации за пределами зоны «золотого миллиарда» стали возникать нелиберальные демократии (англ.: illiberal democracies), гибридные режимы, имитационные демократии. Их суть заключается в том, что демократические институты и процедуры в ряде государств используются лишь как внешняя форма, служащая порой для прикрытия недемократических по своей сути механизмов реализации власти.

Благодаря публикациям Ф. Закарии, наибольшее распространение получил термин «нелиберальные демократии». В связи с этим он подчеркивает, что в современном мире два компонента либеральной демократии – демократия и свобода – «составляющие плоть западной политической модели, все больше расходятся друг с другом. Демократия расцветает, а свобода – нет»[46]. Действительно, во многих странах мира демократические преобразования обернулись неэффективным управлением и привели к власти откровенно диктаторские режимы; обретенная демократия превратилась в бутафорию, вызывающую разочарование, беспорядки и насилие. «Большинство стран “третьего мира”, объявивших себя демократиями сразу после обретения независимости, когда они были еще бедны и нестабильны, – утверждает он, – в течение десятилетия превратились в диктатуры»; в большинстве постсоветских государств демократия служит укреплению власти авторитарных правителей и т.д.[47] Иными словами, «демократический мир реален, но, как выясняется, имеет мало общего с демократией»[48].

Более того, Ф. Закария обращает внимание на количественный рост нелиберальных демократий. По его оценке, в 1990 г. они составляли только 22 % стран мира; в 1992 г. – 35 %; к 1997 г. соответствующий показатель достиг пика – 50 %, а затем несколько снизился. В начале XXI века «почти половина “демократизирующихся” стран мира представляют собой нелиберальные демократии», которые пока не стали действенным путем к демократии либеральной[49]. Выражая сомнение в достоверности данных Ф. Фукуямы, по подсчетам которого после «бархатных» революций количество либеральных демократических государств в мире увеличилось до 61, профессор кафедры политологии в Университете Бристоля Ричард Литл считает, что «устойчивых либеральных демократических государств значительно меньше…»[50].

На фоне растущей социальной поляризации современного мира такая тенденция представляется закономерной. Опираясь на данные многолетней статистики, Ф. Закария утверждает, что если в начале демократических реформ уровень ВВП на душу населения в стране ниже трех тысяч долларов, то демократия умирает: «только при среднедушевом доходе свыше 6000 долларов демократия становится по-настоящему жизнеспособной»[51]. Это мнение целиком разделяет российский экономист Дмитрий Львов. Он считает, что «в России к концу эпохи либерализма ВВП едва достиг 2,5 тыс. долларов на человека. Попутно произошло катастрофическое обнищание населения и резкое размежевание на богатых и бедных. Если следовать формуле Ф. Закарии, (“бедность ведет к свертыванию демократии”), то скорее приходится удивляться, что российская демократия не рухнула окончательно. Правительственный прогноз роста ВВП на 2004 год до 3 тыс. долларов на человека в лучшем случае позволяет надеяться на удержание демократии в состоянии стагнации»[52].

Принципиально соглашаясь с данным выводом, известный российский политэконом Владислав Иноземцев отмечает в современной России лучший пример становления нелиберальной демократии. Так же как и во многих странах Латинской Америки и Юго-Восточной Азии запуск процессов демократизации здесь привел «к дерегулированию экономики, снижению ее эффективности и падению уровня жизни; в результате в политике de facto укреплялись авторитарные тенденции, но de jure отступление от демократических норм не декларировалось»[53].

Признавая, что политический режим современной России отличается смесью выборности и авторитаризма, Ф. Закария вместе с тем утверждает, что «российское правительство и общество в целом стали гораздо более открытыми и плюралистичными, чем в советские времена. Россия имеет шансы добиться гораздо больших успехов на пути демократического строительства, чем многие другие страны. Для этого нужно на полную мощность задействовать факторы, проверенные временем и опытом государств, уже являющихся либеральными демократиями. Главные из этих факторов – рыночная экономика, верховенство закона, разделение властей и создание институтов, гарантирующих соблюдение прав человека… Если же Россия продолжит идти по своему пути,… скатываясь к выборной автократии, при которой свободы, гарантированные в теории, будет все чаще нарушаться на практике, а коррупция встроена во всю политико-экономическую систему, то страна вполне может остаться демократической, но нелиберальной. Возможно, здесь сформируется нечто подобное режимам, преобладавшим в Латинской Америке в 1960 – 1970-е годы: квазикапиталистическим и основанным на альянсе нескольких правящих элит»[54].

Как считает профессор Лондонской экономической школы Фред Халлидей, построение глобальной демократической системы не является процессом быстрым или необратимым и потребует длительного переходного периода. Более того, никто не может сказать с уверенностью, на какое время установилась демократическая система, возможно, и на период одного поколения. К тому же капиталистические государства далеки от единодушия в вопросе о предпочтительности американско-европейской модели демократии. «В настоящее время, – отмечает этот автор, – либеральная демократия, очевидно, находится в безопасности приблизительно в двух дюжинах государств, но сомнительны результаты ее “экспериментального” внедрения в других местах. Нет никакой гарантии ее распространения или, если она установлена, ее достаточной продолжительности; так, Россия может быть новым скоротечным вариантом Веймарской республики. Более того, даже в государствах с установившейся демократией существуют тенденции, которые, если будут продолжены, могут привести к различным политическим формам, например авторитаризму или даже к классическому фашизму; вопрос, куда идет Япония и насколько этот путь обеспечит базу для приемлемой политической модели, которая будет преобладать на Дальнем Востоке, является причиной беспокойства для большого числа стран, и не только соседей Японии»[55].

Поясняя свою мысль, Ф. Халлидей, в частности отмечает, что «на Дальнем Востоке существует ряд государств с альтернативными формами капитализма – не с крайне жесткими, но тем не менее авторитарными, которые могут оказаться более привлекательными для бывших коммунистических государств, например для Китая и даже России»[56]. Разделяя в целом это мнение, Ф. Закария приводит в пример Гонконг, который многие десятилетия «служил маленькой, но показательной иллюстрацией к тому, что свобода не зависит от демократии. Там был достигнут чрезвычайно высокий уровень конституционного либерализма, но вовсе не было демократии. В 1990-е годы, по мере приближения срока передачи Гонконга Китаю, во многих западных газетах и журналах выражалось беспокойство по поводу опасности подобного события для демократии в Гонконге. Но на самом деле речь шла об угрозе традициям свободы и законности, а не демократии»[57].

Выступая противником насаждения демократии «сверху», чреватого замедлением данного процесса в глобальном масштабе, Ф. Закария подробно комментирует негативный опыт преодоления кризиса 1998 г. в Индонезии. Он убежден, что в то время «Индонезия не была идеальным кандидатом на демократизацию. Во-первых, среди всех стран Восточной Азии она в наибольшей мере опиралась на природные ресурсы. Во-вторых, в ней отсутствовали легитимные политические институты, поскольку Сухарто не уделял особого внимания их выстраиванию, руководя страной с помощью немногочисленной группы своих приспешников. Наконец, демократизация была предпринята при низком уровне доходов на душу населения, в 1998 году составлявших приблизительно 2650 долларов». В то же время порочному режиму Сухарто «удалось добиться порядка, секуляризации и экономической либерализации. Для “третьего мира” это довольно впечатляющее сочетание. Особенно важно то, что в наличии не было ничего лучшего для замены этого режима»[58].

Оптимальной программой выхода из кризиса, во всяком случае, для рядового индонезийца, должна была стать постепенная политическая реформа. Несмотря на это, МВФ и США добились проведения в Индонезии радикальных реформ, помогли отстранить от власти Сухарто и ввести в стране «демократию». В результате замедлились хозяйственные реформы, ВВП сократился почти на 50 %, более 20 млн. человек оказались за чертой бедности, усугубились коррупция и привычка пристраивать в политике близких друзей. Одновременно активизировались исламские фундаменталисты. В начале XXI в. уже почти 20 % индонезийских парламентариев называли себя «мусульманскими политиками». В случае прихода их к власти будет поставлен под вопрос светский характер индонезийского государства, выйдут на поверхность раскольнические движения, бросающие вызов единству страны[59].

Отмечая факт существования стран с весьма специфической политической историей, которая сказывается не только на деятельности отдельных их представителей (или групп), но и вообще на формировании стремления заниматься политикой, Данило Маркович склоняется к выводу о том, что «некоторые формы политической организации невозможно перенести, а тем более навязать. Если такие формы заимствуются, они должны быть приспособлены к условиям воспринимающей страны, к ее традициям, социальной структуре и категориальным культурным ценностям. Участие в политической жизни демократического общества дает положительные результаты только тогда, когда люди, занимающиеся политикой, воспринимают свою деятельность как внутреннюю потребность. У индивида или у определенных групп населения такая потребность появляется в том случае, когда занятие политикой они воспринимают как возможность свободного проявления своей самобытности и когда в обществе подобная деятельность ценится и уважается. В противном случае и демократические отношения, и участие в общественной жизни – не более чем манипуляции с общественным сознанием, унижение человеческого достоинства граждан как свободных, самоценных представителей рода человеческого»[60].

Принципиально иной взгляд на «демократизацию» международных отношений излагает И. Валлерстайн. Он считает, что «для большинства людей демократизация означает в первую очередь возможность предъявить три требования, воспринимаемые как неотъемлемые права: разумный доход (рабочее место и позднее пенсия), доступ к образованию для детей и адекватное современным требованиям медицинское обслуживание. По мере развития демократизации люди настаивают не только на выполнении этих трех требований, но и на постоянном росте минимально приемлемого уровня каждого из них. Но обладание этими правами на том уровне, которого люди каждый день требуют, невероятно дорого даже для богатых стран, не говоря уже о России, Китае, Индии. Единственный способ, чтобы каждый действительно имел больше, – радикально изменить способ распределения мировых ресурсов по сравнению с тем, что мы имеем сегодня». Следовательно, хотя демократизация и является важнейшим параметром изменяющегося мира, современная миросистема, основанная на неравенстве, отрицает ее[61].

Ему вторит И. Рамоне, который считает, что за видимостью постиндустриальной и информационной современности скрывается «политически “реакционная” эволюция», проявляющаяся в последовательной ликвидации демократических завоеваний и возврате – под прикрытием «адаптации» и «конкурентоспособности» – к примитивному капитализму XIX века. На смену «тоталитарным режимам» приходит иной тип тоталитаризма – тоталитаризм «глобалитарных режимов». Демократия рифмуется сегодня с разрушением государственного сектора, приватизацией, обогащением небольшой горстки привилегированных лиц, которые, опираясь на догмы глобализации и «единой» мысли, не допускают никакой другой политики, пренебрегают социальными правами гражданина во имя соображений конкурентоспособности и оставляют в руках финансовых рынков руководство всеми видами деятельности подконтрольного общества[62]. У. Бек тоже констатирует, что, отвоевав у демократически организованного капитализма свободу действий, транснациональный капитализм оказался в долгу у демократии. Однако «виртуальные налогоплательщики» не спешат к кассе, следовательно, дефицит демократии в мире продолжает увеличиваться[63].


Примечание:

[1] Фуше М. Европейская республика. Исторические и географические контуры. М., 1999. С. 62.

[2] Партикуляризм – поиски форм социальных и политических отношений, идущие в направлении как микрокоммунитарных реконструкций («я не чувствую себя гражданином, следовательно, вместо этого, я рассматриваю себя прежде всего как члена моего клана, даже моей семьи, моей деревни»), так и создания макрокоммунитарных связей («я идентифицирую себя с определенной религией, с определенной языковой, культурной или исторической общностью, которая выходит за пространственные рамки прежних наций-государств»).

[3] Рамоне И. Геополитика хаоса. М., 2001. С. 13.

[4] Вопрос о реформировании СБ ООН обсуждается с 1992 г. Фактически никем не оспаривается, что Япония и Германия должны получить статус постоянных членов СБ ООН, так как это позволит им придать недостающий политический вес их общепризнанному статусу экономических сверхдержав. Однако не решен вопрос о том, кто должен представлять в СБ соответственно Азию, Африку и Латинскую Америку, так как сегодня в мире немало многонаселенных стран (Индия, Пакистан, Индонезия, Турция, Нигерия, Египет, Бразилия и Мексика), которые одновременно являются региональными центрами силы. И, наконец, не решен спор о будущем численном составе СБ и правовом статусе его постоянных членов.

[5] Глобализация: контуры XXI века. Реферативный сборник. Часть I. М., 2002. С. 63-64.

[6] Глобальные тенденции развития человечества до 2015 года / Пер. с англ. М. Леоновича; под ред. К. Жвакина. Екатеринбург, 2002. С. 56.

[7] Бауман З. Глобализация. Последствия для человека и общества / Пер. с англ. М., 2004. С. 100-101.

[8] Маркович Д.Ж. Социология и глобализация. Сб. ст. / Пер. с сербск. О.Л. Кирилловой. М., 2002. С. 44.

[9] Национальный интерес versus государственный интерес: теоретические понятия и политическая реальность. «Круглый стол» // Полис. 2000. № 1. С. 95-96. Это не относится к авторам, которые придерживаются позиции политического реализма. Они продолжают настаивать на том, что в мировой политике ничего принципиально нового не происходит, что государства остаются главными участниками международных отношений; что, как и раньше, им приходится заботиться о выживании и развитии. Усложнение мира, появление новых глобальных вызовов ведет не к солидарности и единству человечества, а к обострению межгосударственных противоречий. Следствием сокращения мировых сырьевых ресурсов становится борьба за доступ к ним с применением все более изощренных средств и технологий, борьба, в которой неминуемо сталкиваются национальные интересы различных стран. Причиной столкновений также остается продолжающееся перераспределение мировых рынков сбыта, которое сопровождается гонкой вооружений и продолжающейся политикой военно-политических союзов и коалиций. Понятия «жизненные интересы», «зоны влияния», «принципы государственного суверенитета» и т.п. остаются центральными понятиями, отражающими суть мировой политики в эпоху глобализации.

[10] См.: Лебедева М.М. Мировая политика. М., 2003. С. 321.

[11] Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире / Пер. с англ. СПб., 2001. С. 365.

[12] Цыганков П.А. Теория международных отношений. М., 2002. С. 309.

[13] Джексон Р. Политическая теория международного общества // Теория международных отношений на рубеже столетий / Под ред. К. Буса и С. Смита: Пер с англ. М., 2002. С. 130.

[14] Харрелл Э. Международная политическая теория и глобальная окружающая среда // Теория международных отношений… С. 145-146.

[15] Цит. по: Лебедева М.М. Мировая политика. С. 75-76.

[16] Цыганков П.А. Теория международных отношений. С. 316.

[17] Там же. С. 309-310.

[18] Абрамова О.Д. Международное сотрудничество субъектов Российской федерации // Методология и теория международных отношений (материалы «Круглого стола»). М., 1998. С. 14-15.

[19] Утверждена указом президента РФ от 28 июня 2000 г.

[20] С Россией граничат семь казахстанских областей.

[21] Санкт-Петербургские ведомости. 2003, 10 октября.

[22] Глобальные тенденции развития человечества до 2015 года. С. 62.

[23] Там же. С. 22, 59. Так, преступники пользуются киберпространством для распространения порнографии, фашистской идеологии и т.д. В ФРГ полиция ведет расследование в отношении 120 виртуальных бритоголовых, которые распространяют фашистскую музыку по Интернету.

[24] По минимальным оценкам в России денежный оборот наркомафии составляет 10 млрд. долл., а по максимальным – более 25 млрд. (Советская Россия. 2004, 5 февраля). Начальник ГУ ФСН по СЗФО Виктор Воронин оперирует другими цифрами. По его оценке, «объем оборота российского наркорынка составляет порядка 30-40 млрд. долл.» (Санкт-Петербургские ведомости. 2004, 17 апреля).

[25] Глобальные тенденции развития человечества до 2015 года. С. 59.

[26] Рамоне И. Геополитика хаоса. С. 48.

[27] Глобальные тенденции развития человечества до 2015 года. С. 17-18.

[28] Там же.

[29] Означает не любую «полилокальность», но только ту, которая перешагивает границы разделенных миров - границы между странами, религиями, культурами, цветами кожи и т.д.

[30] Глобальные тенденции развития человечества до 2015 года. С. 66. Однако порой в литературе встречаются прямо противоположные высказывания. «В современном мире, где чрезвычайно велика тяга к стиранию границ, – отмечает раввин Зиновий Коган, председатель Конгресса еврейских религиозных организаций и объединений России, – самым важным стало умение и желание, не отгородившись от остального мира, сохранить свою самобытность. Недаром же в настоящее время для каждого из жителей страны, какой бы национальности или вероисповедания он ни был, на первый план выходит гражданство. Это косвенным образом подтверждается и тем, с какой легкостью прошла в стране смена паспортов, в которых графа “национальность” теперь вообще отсутствует. Этнос, национальность, религия в современном обществе если не стали второстепенными, то полностью перешли во внутреннюю жизнь человека. А гражданственность и осознание своей принадлежности именно к этому государству стали наиболее важными для самоопределения человека. Наша главная и всех объединяющая религия – Россия» (АиФ. 2003. № 45).

[31] См.: Лебедева М.М. Мировая политика. С. 75-77.

[32] Например, используя современные технологии (пластиковые карты, сотовые телефоны и т.п.), можно довольно легко отслеживать передвижение граждан.

[33] Валлерстайн И. Анализ мировых систем… С. 141.

[34] Маркович Д.Ж. Социология и глобализация. С. 44-45.

[35] Лебедева М.М. Мировая политика. С. 78-79.

[36] Бади Б. От суверенитета государства к его жизнеспособности // Мировая политика и международные отношения в 1990-е годы: взгляды американских и французских исследователей: Пер. с англ. и фр. / Под ред. М.М. Лебедевой и П.А. Цыганкова. М., 2001. С. 107.

[37] История последних десятилетий свидетельствует, что в условиях глобальных цивилизационных изменений альтернативы демократической системе ценностей нет. Еще весной 1964 г. Ф. Слейтер и У. Беннис в статье «Демократия неотвратима» сформулировали эти ценности: 1) полная и свободная коммуникация, невзирая на чины и полномочия; 2) в разрешении конфликтов стремиться к достижению консенсуса, а не полагаться на силу или временные компромиссы; 3) понимание того, что влияние базируется на технической компетентности и знании, а не на личных капризах и властных прерогативах; 4) атмосфера, которая поощряет выражение эмоций равно, как и поведение, ориентированное на решение задач; 5) одно из фундаментальных человеческих предубеждений состоит в том, что конфликт между организацией и индивидуумом неизбежен, но следует проявить волю в разрешении и урегулировании этих конфликтов на рациональной основе» (Глобализация: контуры XXI века. Реферативный сборник. Часть I. М., 2002. С. 40).

[38] Лебедева М.М. Мировая политика. С. 133.

[39] Глобальные тенденции развития человечества до 2015 года. С. 56-57.

[40] Закария Ф. Будущее свободы: нелебиральная демократия в США и за их пределами / Пер. с англ. под ред. В.Л. Иноземцева. М., 2004. С. 1.

[41] Там же. С. 126; Лебедева М.М. Мировая политика. С. 133.

[42] Лебедева М.М. Мировая политика. С. 137.

[43] АиФ. 2005. № 1-2.

[44] Богатуров А.Д. Глобализация как «синдром поглощения» в международной политике // Богатуров А.Д., Косолапов Н.А., Хрусталев М.А. Очерки теории и методологии политического анализа международных отношений М., 2002. С. 339.

[45] Советская Россия. 2004, 2 декабря.

[46] Закария Ф. Будущее свободы. С. 6.

[47] Там же. С. 5-7, 51, 90, 95-101.

[48] Там же. С. 120.

[49] Там же. С. 99, 100.

[50] Литл Р. Международные отношения и триумф капитализма // Теория международных отношений… С. 81.

[51] Закария Ф. Будущее свободы. С. 63-65.

[52] АиФ. 2004. № 47. По оценке президента РФ В.В. Путина, в 2004 г. в России на душу населения приходилось по 4000 долл. произведенного ВВП.

[53] См.: Закария Ф. Будущее свободы. С. XVI. В.Л. Иноземцеву также принадлежит утверждение, что «России нужна не авторитарная демократия, а либеральный авторитаризм, из которого в будущем вырастет и вырастет либеральная демократия западного типа» (АиФ. 2005. № 5).

[54] Там же. С. XLIX, 89, 90. В начале 2005 г. американская исследовательская организация Фонд «Наследие» (Heritage Foundation) и газета Wall Street Journal в 11-й раз опубликовали индекс экономической свободы стран. Экономическая свобода, по их определению, измеряется количеством заградительных барьеров, расставленных правительством, которые препятствуют достижению гражданами успеха в бизнесе. В списке из 161 страны Россия на 124-м месте между Камеруном, Индонезией и Руандой. При подсчетах учитываются 10 основных позиций: уровень налогов, торговая политика, вмешательство государства в экономику, степень защиты прав собственности, рост или сокращение инвестиций и бегства капитала, соотношение зарплат и цен, доля теневой экономики. Оценки выставляются по пятибалльной шкале. Максимум – 1 (самой свободной признана экономика Гонконга – на 1,35 балла), минимум – 5 (досталось Северной Корее). Россия заработала на тройку с плюсом. Более того, за прошедший год наша страна откатилась на 10 шагов от вожделенной свободы: в 2004-м исследователи ставили Россию на 114-е место. Для сравнения: соседняя Украина за год поднялась с 131-го места на 88-е. А братская Эстония обогнала почти весь мир и вышла на 4-ю строчку (АиФ. 2005. № 5).

[55] Халлидей Ф. Окончание холодной войны и международные отношения: некоторые аналитические и теоретические выводы // Теория международных отношений… С. 71.

[56] Там же. С. 58.

[57] Закария Ф. Будущее свободы. С. 10.

[58] Там же. С. 121-122.

[59] Там же. С. 121.

[60] Маркович Д.Ж. Социология и глобализация. С. 121.

[61] Валлерстайн И. Анализ мировых систем... С. 343, 385.

[62] Рамоне И. Геополитика хаоса. С. 45-52.

[63] См.: Бек У. Что такое глобализация? Ошибки глобализма – ответы на глобализацию / Пер. с нем. М., 2001. С. 239-240.

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку