CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная
Наше интервью

Наше интервью

 

Интервью Семенкова В.Е.
с Михаилом Наумовичем Эпштейном,
23 июня 2005 года

Семенков В.Е. : Вы сейчас живете и работаете в Америке, поэтому мой первый вопрос: где именно Вы сейчас работаете, в каком статусе, что читаете?

Михаил Эпштейн : Я работаю в Университете Эмори (Emory), Атланта, штат Джорджия. Я – полный профессор, точнее – именной профессор, мое звание S . C . Dobbs Prof essor of Cultural Тheory and Russian Literature , то есть профессор теории культуры и русской литературы. S . C . Dobbs – имя того покойного благотворителя, который спонсировал ряд профессорских позиций в нашем университете.

Семенков В.Е. : А что Вы читаете?

Михаил Эпштейн: Я читаю гуманитарные курсы, те, которые сам разрабатываю. Например, «Глобальная культура и будущее гуманитарных наук», «Семиотика и поэтика», «Введение в литературную теорию», «Религия и философия в России», «Достоевский», «Дискурсы любви» и др.

Семенков В.Е. : Скажите, а профессиональная коммуникация с американскими коллегами имеет отличия от тех норм, правил, которые сложились у философов в России?

Михаил Эпштейн: Прежде всего, американский университет – это такой феодальный замок-государство, обладающее суверенитетом и в делах административных, и в делах профессиональных. Поэтому такого общенационального академического сообщества, которое сложилось в России, в Соединенных Штатах, пожалуй, не наблюдается. Там, например, нет структуры аналогичной ВАКу, Всероссийской аттестационной комиссии. Там трое ученых: собственно руководитель и двое так называемых readers, то есть рецензентов, обсуждают диссертацию, а потом решают, что она достойна степени, и присуждают ее втроем. Никто их решения не утверждает, поэтому нет постоянного общения на уровне аттестации, на уровне поездок, защит и т.п. Разумеется, существуют профессиональные конференции, конгрессы, и всеамериканские и региональные, где философы встречаются друг с другом, но это относится к их профессиональной работе, никак не к административно-академическому способу управления философией или организации научно-учебных процессов.

Семенков В.Е .: При разговоре на какие философские темы, сюжеты, проблемы может возникнуть напряжение в общении с американскими философами?

Михаил Эпштейн : Американская философия преимущественно аналитическая. Профессионалы занимаются узким спектром проблем, порой весьма технических, на стыке с логикой, лингвистикой, когнитивистикой. В разных университетах разное соотношение аналитической и так называемой континентальной философии. В нашем университете континентальная философия довольно хорошо представлена – лучше, чем во многих других. У нас есть Томас Флинн, известный специалист по Сартру и Фуко; Рудольф Макрил, знаток Канта и Дильтея, редактор многотомного издания его сочинений на английском языке; Доналд Вирен, крупный специалист по Джамбаттисто Вико и моральной философии; есть специалисты по средневековой европейской философии… так что есть о чем поговорить. А напряжения в любом случае стараются избегать, потому что это не в характере американцев: напрягать друг друга. Быть необременительным для других – главный закон общения.

Семенков В.Е.: В свое время в СССР такие понятия как идеализм, антимарксизм, субъективизм были своего рода стигмами в философской среде. А есть ли сейчас такие стигматизирующие понятия в Америке?

Михаил Эпштейн: Да, конечно, на этом держится вся политкорректность. Не дай Бог, если тебя заподозрят в каких-то расовых, или сексистских, или гендерных предрассудках, – это не менее страшно, чем "идеализм'" в СССР. Американское общество - и академическое сообщество в частности - окутано идеологией, запеленуто в идеологию. Оно не менее идеологично, чем советское общество, просто там другие средства, если хотите, расправы или реагирования на подобного рода вещи. Например, в одном университете целый год был мрачно окрашен одним "расистским" эпизодом, когда очень уважаемый профессор антропологии на вечеринке в частной беседе позволила себе такое замечание: «Я чувствую себя (в своей редкой области антропологии), как кучка негров, запиханных в железнодорожный вагон». Это редкая идиома, оставшаяся от ХIХ-го веке, когда негры уезжали с юга на север в плотно набитых вагонах. Причем профессор ничего плохого не имела в виду, она имела в виду себя, свое положение в профессии, но она употребила непозволительное н-слово, и рядом стоявшая коллега немедленно донесла. И вот эту бедную профессоршу, причем заслуженную-перезаслуженную, с большим стажем, с высоким статусом, чуть не уволили просто за одну неудачно приведенную идиому.

Семенков В.Е .: Вернемся к философам. Кого сейчас читают в американских университетах? И знание каких работ второй половины 20 века у них считается обязательным по философам.

Михаил Эпштейн : Философия – это самостоятельное отделение в университете. Я с ним имею дело только на уровне личных контактов с некоторыми профессорами. А тo, что мы здесь понимаем под философией, происходит скорее на отделении сравнительной литературы (Comparative literature), в преподавательский состав которого я также вхожу . Понятие "литературы" охватывает всяческую словесность: художественную и нехудожественную, интеллектуальную, философскую, исследовательскую, все формы и жанры письма, а также теорию искусств, включая визуальные. Это совершенно другое распределение дисциплин, чем в России. Те вопросы, которые здесь ставятся в рамках философии, в США чаще всего преподаются и обсуждаются на отделении сравнительной литературы. Эту дисциплину они понимают широко: здесь и семиотика, и гуманитарные проблемы технологии, и человек в техносфере, в ноосфере, в биосфере, теория травмы, психологические аспекты взаимодействия человека и машины, этика, эстетика, все что угодно. Именно там занимаются постструктурализмом и другими новейшими гуманитарными методологиями. Деррида, Бодрийяр, Лиотар - это все сравнительная литература, а не философия (кстати, Лиотар в последние годы жизни преподавал в Эмори, именно на нашем отделении).

 

Семенков В.Е.: Этика и эстетика у них – в сравнительной литературе?

Михаил Эпштейн : У самих философов тоже есть этика и эстетика, но она либо историко-философская, либо аналитическая. Живая, современная эстетика – это на сравнительной литературе. Для этики у нас в университете (как и во многих других) есть особый Центр Этики, с междисциплинарной программой.

Семенков В.Е .: Какие перспективы в Америке у выпускника философского отделения?. У нас – это преподаватель, прежде всего, и, наверное, только преподаватель. А у них есть еще какие-то профессиональные перспективы кроме того, что они преподают?

Михаил Эпштейн : Выпускников философских отделений, как впрочем и других гуманитарных, охотно принимают в самые разные аспирантуры. Они могут продолжить образование, например, в сфере юридической или международных отношений. Дело в том, что четырехгодичное университетское образование, которое дает степень бакалавра, как правило, недостаточно для профессиональной карьеры, это только ступенька к продолжению образования. С дипломом бакалавра философии на интеллектуальную работу в Америке не устроиться, нужно учиться дальше. Те выпускники философских отделений, которые избирают карьеру академическую, поступают в философскую аспирантуру, а те, которые избирают иную профессию, становятся юристами, бизнесменами, дипломатами, учителями. Между первой университеской специализацией и последующим профессиональным поприщем нет никакой прямой зависимости.

Семенков В.Е .: А те, которые избирают академическую карьеру и идут в аспирантуру по философии, они становятся преподавателями университета?

Михаил Эпштейн : Да, если им сильно повезет. Они могут и в школе преподавать что-то вроде общественных наук, социологии, истории, этики.

Семенков В.Е.: В каких случаях, на Ваш взгляд, следует отличать философию от других социальных наук, а в каких это не актуально?

Михаил Эпштейн : Стоит различать, хотя бы для того, чтобы потом можно было сознательно сопоставлять и объединять на основе различия. Философия, по академической классификации наук в США, – не социальная, а гуманитарная дисциплина. Конечно, философии принадлежит особое место среди гуманитарных наук. Она создает их концептуальный аппарат, творчески обновляет их на уровне больших парадигм. Философия, на мой взгляд, в силу тяготеющих над ней наукообразных презумпций сузила сферу своего взаимодействия с гуманитарным мышлением.

Семенков В.Е .: В России или в целом?

Михаил Эпштейн : В целом. О российском контексте мне труднее судить, хотя по тому, что я увидел на Четвертом Всероссийском философском конгрессе, философия просто потерялась, находится в состоянии глубокой растерянности и недоумения.

На мой взгляд, философия должна стать конструктивной деятельностью порождения новых понятий, концептов, идей и снабжать ими другие гуманитарные науки. Еще Делез и Гваттари писали, что, начиная с Платона, философия есть не что иное, как творчество концептов (в том числе – концепта "идеи"). Художник творит образы, сюжеты, метафоры, а философия, не менее творческая дисциплина, создает концепты и концептуальные системы, расширяет область мыслимого. Ни одна дисциплина не получает концепт готовым, его нужно сначала изобрести. А философы обычно что делают? – они занимаются не философией, а философоведением (или философиеведением). Как здесь, так и на Западе. То есть они исследуют какую-то маленькую область, прочерченную Кантом или Шеллингом, Ницше или Хайдегером, - исследуют чужую философию, не создают новых концептов. В этом, в нетворческом характере философии, – основная проблема ее воздействия на гуманитарные науки. Философия, еще раз говорю, должна расширять творческий потенциал гуманитарных наук, в этом мне видится ее призвание.

Поясню свою мысль следующим образом: Вы же не путаете литературу и литературоведение? Точно также нужно разделять философию и философоведение. Философоведение изучает философию, как литературоведение, изучает литературу, А философия, как и литература, это – творческое мышление. Как есть творческое письмо в литературе, так есть творческое мышление в философии. Ницше не был бы допущен даже к защите диссертиции, не был бы впущен на порог философского отделения в Соединенных Штатах, потому что у него вообще нет научных публикаций. Разве можно считать «Заратустру» научной публикацией? Это – философия, а не философоведение. В том-то и дело, что "философия" в нынешнем своем виде воспроизводит посредственности, или, если не так грубо, она стала делом изучения философии других, превратила себя в философоведение. Творческий философ не может себе найти места в том, что сейчас называется философией, именно поскольку философ. Поэтому я предложил бы разделить эти дисциплины «философию» и «философоведение», так же как разделяются литература и литературоведение. Среди литературоведов есть высоко одаренные люди, но все-таки они занимаются иным делом, чем создатели литературы. Лучше быть одаренным литературоведом, чем бездарным поэтом, так что речь не об уровне способностей, но о разнице методов и дисциплин. В американских университетах наряду с отделениями литературоведения (comparative literature) есть и отделения литературного творчества ( creative writing), типа московского Литературного институт. Точно так же нужно было бы разделять кафедры философоведения ( philosophy stud ies , comparative philosophy ) и кафедры собственно философии ( creative thinking , creative philosophy ) , где занимались бы творческим мышлением, делали то, о чем говорили Делез и Гваттари, создавали бы новые концепты.

Семенков В.Е.: Это противостояние философов и философоведов в России, на мой взгляд, достаточно очевидно. В Америке это противостояние тоже есть?

Михаил Эпштейн : Да. На страницу академической книги или статьи должно приходиться 5 или 10 ссылок. А где у Гегеля ссылки? – Он сам на себя ссылается. Где у Ницше ссылки? Или у Платона? Их бы не пустили на порог университетов, хотя университетская философия занимается именно изучением Платона, Гегеля и Ницше. Сами же они, со всеми своими жалкими публикациями в виде диалогов, афоризмов, манифестов и безотсылочных "трактатов", не были бы зачислены даже на младшие должности в штат современных американских университетов. Их тщательно изучают, на каждом из них делают академические карьеры десятки, если не сотни "философов" (т.е., философоведов), но если бы живой Платон или Ницше подали бы заявку на вакантное место по кафедре философии, им бы сказали: извините, но это фантазия, поэзия, мифология, а мы занимаемся изучением философии, поэтому поищите себе другое место. Они оказались бы вне профессионального сообщества. А здесь, как Вы считаете, эта трагикомическая ситуация существует?

Семенков В.Е.: Здесь это существует как латентный конфликт, он достаточно редко проявляется в открытой форме.

Михаил Эпштейн : Поэтому я подчеркиваю, что философии как дисциплины в системе современных академических институций нет, а есть философоведение. Нет кафедр Creative thinking, есть только кафедры Creative writing. Есть кафедры литературного творчества, но нет кафедр философского творчества; а на кафедрах философии творчеством не занимаются, занимаются только изучением философии. Это мне представляется одним из самых больших недостатков в системе академических институций как в России, так и в Соединенных Штатах.

Семенков В.Е.: Как раз Вы читали лекцию на философском факультета СПбГУ во вторник, а в понедельник был круглый стол, на котором было не менее 50 человек, посвященный такому сюжету: «философия – это профессия или призвание?». И прозвучал тезис одного высокопрофессионального философа о том, что без истории философии философом не стать.

Михаил Эпштейн : На кафедрах Creative writing, то есть литературного творчества, естественно, читают курсы и по истории литературы, но в то же время там занимаются и другими вещами: там учат писать стихи, прозу, эссе. Одно не исключает другого. Конечно, философ по призванию, творческий философ, должен знать историю философии, но он имеет право создавать трактаты и диалоги, манифесты и афоризмы, которые не содержали бы научных ссылок, научного аппарата, которые выражали бы дух чистого философского творчества, как «Диалоги» Платона. Драма в том, что за это не присваивают степеней, это невозможно защитить в качестве диссертации. Тогда как в литературном институте можно сборник стихотворений, поэму, роман защитить как диссертацию, вместо диссертации.

Семенков В.Е .: В чем тогда должен выражаться профессионализм современного философа?

Михаил Эпштейн : Профессинализм современного философа состоит в том, что он должен знать философию в той степени, в какой она ему нужна для его творческой работы. Но его творческая работа никак не может сводиться к философоведению, то есть к изучению того или иного философского направления или имени в прошедшем. Философский профессионализм – это создание новых систем, системообразующее, концептообразующее мышление (об этом у меня много написано в книге "Знак пробела. О будущем гуманитарных наук"). Увы, на это не ориентируют даже при написании докторских диссертаций в американских институциях. Там советуют: не надо делать ничего особо оригинального, покажите, что вы можете работать с материалом.

Семенков В.Е .: Их докторская и наша докторская – это одно и то же?

Михаил Эпштейн : Нет. Это разные вещи. Их докторская – это меньше здешней кандидатской. Меньше, потому что кандидату для выхода на защиту нужно все-таки иметь какие-то публикации. А там докторская диссертация не предполагает никаких публикаций, обычно первая публикация появляется уже после того, как человек получил докторскую степень. Далее, этот автор посвящает еще несколько лет доведению своей диссертации до монографии, а некоторые главы публикует как статьи. Но, повторяю, никаких публикаций не предполагается для защиты докторской. Совершенно другая система.

Семенков В.Е .: Если вернуться к недавнему «круглому столу», там естественно встал вопрос: что делать? И какова должна быть стратегия философского сообщества? Один из выступающих так или иначе сказал, что это – стратегия секты, что нужно, чтобы нас не размывало морем гуманитарных наук, сплачиваться и отделяться. Другой сказал, что нужно идти в народ и указал на опыт французских философов, что нужно больше давать интервью, заниматься своей саморекламой и так далее. В этом плане, какая стратегия у американских философов?

Михаил Эпштейн : Там больше поощряется то, что называется public intellectual, то есть публичный интеллектуал, именно идущий, как Вы говорите, в народ, точнее, в публику, в публичность. Дающий интервью, выступающий по современным вопросам, активно вторгающийся в жизнь общества, в социально-политическую и культурную жизнь данного города, штата.

Семенков В.Е .: Каким образом он вторгается?

Михаил Эпштейн : Выступая по телевидению, комментируя те или иные политические события, входя в какие-то общественные комитеты и комиссии, выступая на междисциплинарных конгрессах и конференциях. Скажем, очень много всяких центров и комитетов по этике, обсуждающих моральные аспекты тех или иных видов деятельности профессиональных сообществ. Каждая фирма, большая компания, уважающая себя корпорация имеет свой центр по этике. Этика очень важна для современного американского общества; при отсутствии какого бы то ни было религиозного единства и этнической пестроте, этика стала общим знаменателем в общении людей. На каждом шагу обсуждается: что считается этичным? Каковы правила поведения в данной корпорации или в данном конфессиональном или этническом сообществе? Отступления от этики караются не так, как отступления от закона, но, в общем, этическое и юридическое имеют почти одинаковый вес. Совершение неэтических поступков может, как в случае с упомянутым профессором, иметь ужасающие последствия.

Семенков В.Е .: Получается, что в американском обществе есть запросы на этический дискурс, на этические исследования.

Михаил Эпштейн : Да.

Семенков В.Е .: Американские философы на это реагируют?

Михаил Эпштейн : Ну, конечно, они же преподают этику.

Семенков В.Е .: Этика должна развиваться.

Михаил Эпштейн : Разумеется.

Семенков В.Е .: И этикой заниматься там престижно.

Михаил Эпштейн : Да. Этика как дисциплина в США занимает, условно говоря, такие же позиции, как раньше в СССР – кафедры марксизма-ленинизма, как некая идеологическая надстройка, которая была внедрена в промышленности, сельском хозяйстве, в образовательных учреждениях, в армии, в молодежных организациях и т.д. Сейчас в Соединенных Штатах роль такой надстройки все более начинает выполнять этика.

Семенков В.Е .: Какие работы по этике сейчас публикуются в США?

Михаил Эпштейн : Бесконечно публикуются работы по professional ethics , vocational ethics (этика призвания, в частности, религиозной миссии), organizational ethics , то есть этические аспекты организации производства, взаимодействия руководителей с подчиненными, взаимодействия разных корпораций. В Конгрессе есть комитет по этике.

Семенков В.Е .: А теорию справедливости Ролза там читают?

Михаил Эпштейн : Да.

Семенков В.Е .: Вы в своем докладе указали на необходимость рефлексии третьего уровня: гуманитарного знания и философского знания в частности. Да, филолог создает словарь, филолог рефлексирует состояние языка. Можно ли сказать, что этот третий уровень философского знания – культуроники, в Ваших терминах, у философов и есть прикладная этика?

Михаил Эпштейн : Да, отчасти так можно сказать, но я все-таки подчеркнул бы, что на основе изучения философии должны создаваться новые философские концепты, новые мыслимости, мыслимые миры. Они постоянно создаются в Соединенных Штатов: новые виртуальные миры, новые сообщества, движения, стили поведения, жанры художественного и культурного творчества… Это необычайно динамическая страна, в которой каждый день что-то рождается, что-то происходит. На мой взгляд, философия как гуманитарная технология должна стоять у истоков таких мирообразующих движений. И во многом так и происходит, но, к сожалению, за пределами академической философии. Скажем сейчас в Америке очень популярны философские кафе: люди собираются в определенных барах, ресторанах, пивных и раз в неделю обсуждают какие-то философские проблемы, читают и обсуждают книги, обмениваются информацией. У нас в Атланте есть такая "философская" пивная, в ней, кстати, предлагаются 2000 сортов пива. Распространена также система meet ups, то есть групп по интересам, которые сначала встречаются в сети, а потом и в реале, по месту жительства. Можешь обсуждать садоводство или нумизматику, философию или будущее человечества. Это всемирные сообщества, они есть в Европе, в Америке, в Австралии, в Новой Зеландии, в каждом большом городе, и вот с этими людьми, близкими по интересам, назначается встреча уже в действительности. Примерно раз в месяц они встречаются в кафе и обсуждают эти глобальные проблемы. Причем, это не абсурдно-концептуальные flash mobs ( мерцающие сборища), которые появляются по сетевой договоренности в каком-нибудь реальном месте, что-то эксцентрическое делают, рассеиваются и исчезают. Эти электронно порожденные группы, electronical generated groups ( EGGs ) , выступают как зародыши новой социальности, поэтому я их называю eggs – яйца. Эта подвижная, гибкая, творческая социальность идет из интернета и переносится в реальное общество. Это не пересадка в интернет реальных институций (журналов, газет, университетов, клубов), а ровно наоборот. И вот одна из этих eggs – meet ups, встречи людей по интересам уже в реальности, но организованные через электронную сеть.

Семенков В.Е .: А Вы посещаете такие кафе?

Михаил Эпштейн : Нет, увы, не хватает на это времени.

Семенков В.Е .: Насколько упорядочены, институциализованны эти философские кафе? Всем ли там дают слово, есть ли там ведущий?

Михаил Эпштейн : Да, как правило, там есть ведущий, есть какая-то структура, распорядок, календарь событий. Там все-таки больше людей, которые институционально не задействованы в профессиональной сфере философии или гуманитарных наук, для них это способ включиться в обсуждение интеллектуальных проблем. А поскольку я этим занимаюсь у себя в университете, у меня просто не остается времени на эти собрания.

Семенков В.Е.: Вы сказали, что у Вас большая загрузка в университете. В чем выражается загрузка?

Михаил Эпштейн : Нет, в университете нагрузка небольшая. Просто я много работаю за компьютером, "на себя".

Семенков В.Е .: Сколько у Вас книг?

Михаил Эпштейн : Где-то после пятнадцатой я уже перестал считать, наверное уже 17 - 18. А если считать с переводами, то где-то 30.

Семенков В.Е .: Из своих книг, какие для Вас наиболее дороги, значимы?

Михаил Эпштейн : Я бы выделил «Знак пробела. О будущем гуманитарных наук», вышедшую в издательстве «Новое литературное обозрение» (2004); это, действительн,о моя концепция развития гуманитарных наук, их будущего в XXI веке. Потом «Философия возможного. Модальности в мышлении и культуре», которая вышла в «Алетейе». Это наиболее философское из моих сочинений, в строгом смысле слова. Она писалась 10 лет.

Семенков В.Е.: В Америке она вышла?

Михаил Эпштейн : Нет. У меня вышло в Америке 5 книг. Выпустить книгу в Америке очень сложно, прежде всего перевести – это же огромный труд.

Семенков В.Е .: Для Вас в Америке сложно выпустить книгу в связи с переводом или в связи с чем-то еще?

Михаил Эпштейн : И в связи с переводом, и в связи с нахождением издательства.

Семенков В.Е.: Американскому профессору сложно выпустить книжку по философии в Америке?

Михаил Эпштейн : Любому профессору любую книжку сложно выпустить в Америке, потому что издательства очень экономят свои средства и не любят, как и везде, слишком уж новых вещей и сопряженного с ними риска.

Семенков В.Е .: Вас издают?

Михаил Эпштейн : Издают, но это не значит, что издаться легко. В американском обществе совершенно другая культура восприятия. Там нельзя даже просто перевести книгу, ее нужно переписать, построить иначе, чем для русского читателя.

Семенков В.Е .: В чем инаковость?

Михаил Эпштейн : Буквально во всем, потому что там – другая система понятий. Другая интеллектуальная среда: то, что здесь нужно долго объяснять, там не надо объяснять, и наоборот, то, что здесь сразу понимают, там надо излагать очень дотошно.

Семенков В.Е .: А можете пример привести?

Михаил Эпштейн : Например, у меня в "Философии возможного" фигурирует потенциология как наука о предикате "мочь" (в смысле и могущего/мощного, и возможного; потентного – и потенциального). Предикат "быть" рассматривается онтологией, "знать" – эпистемологией, а "мочь" – потенциологией. Но как перевести «мочь» на английский язык? Там есть may и can, у которых в языке нет общего знаменателя. Может быть, "to be able", "ableness"? но это не очень хорошо звучит по-английски. Или взять какой-то латинский термин для этого? Это в латинском и русском так удачно сложилось, что потентность (мощь) и потенциальность (возможность) имеют общий корень и могут быть сведены к одному предикату "мочь", который лежит в основе всей системы модальностей: "может быть" – возможное, "может не быть" – случайное, "не может быть" – невозможное, "не может не быть" – необходимое. Без общего предиката "мочь" начинаются проблемы с переводом.

Семенков В.Е.: Их интеллектуальная аудитория в принципе иначе воспринимает интеллектуальные построения?

Михаил Эпштейн : Да, совершенно иначе. Больше всего из русской гуманитарной мысли ХХ века они знают Бахтина, но даже Бахтин им кажется излишне повторяющимся, утомительно однообразным. Потому что по-русски мы привыкли одно и тоже вдалбливать, повторять по нескольку раз, у нас такое спиральное движение мысли, занос на повторах, вариации. Для американцев важно линейное движение мысли, сухое, обильное фактами, логическими переходами, но лишенное экспрессивного богатства, стилистических разработок, музыкальных тем. Сейчас издательство Принстонского университета, одно из самых престижных, заказало мне книгу «О будущем гуманитарных наук», но это будут совершенно другая книга, чем та, которую я издал здесь в «Новом литературном обозрении». Русская книга почти 900 страниц, американская будет 200 страниц, потому что никто толстых книг не читает, кроме горстки специалистов. Если и читают, то в США они издаются тиражом 150-200 экземпляров (еще лет десять назад средним считался тираж академической книги 500 – 1000 экз.). А в Принстоне хотят выпустить книгу, чтобы она лежала на передних прилавках самых популярных книжных магазинов; для этого она должна быть тонкой, в мягкой обложке. Так что это будет совершенно другая книга.

Семенков В.Е.: Вы сказали, что Бахтин наиболее известен из российских гуманитаров в Америке. Сейчас в России, насколько мне показалось по некоторым публикациям, статьям, репликам на конференциях, к нему отношение неоднозначное. У Вас есть предположения, почему в Америке признают именно Бахтина?

Михаил Эпштейн : Совпало много факторов и обстоятельств. Возникла группа людей, которые через Бахтина осуществили свои академические устремления, грубо говоря, сделали карьеру, причем в самом хорошем смысле, т. к. " career " не имеет плохого смысла в английском языке. Они сделали Бахтина своим поприщем. И это оказались талантливые люди, среди самых талантливых в славистике. Так возникла бахтинология. Но причина еще и в том, что в эпоху постструктурализма размягчился дискурс гуманитарных наук. В первой половине XX века Бахтина не пустили бы на порог англо-американской гуманистики. Поскольку же ее понятийный язык расплылся, стал метафоричнее, поэтичнее, то бахтинское накручивание одних и тех же мыслей, бесконечное варьирование тем оказалось приемлемо. И главная его идея диалога, слова, существующего только в ответ на другое слово, самозамкнутая цепь означающих в отрыве от означаемых: все это легло на постструктуралистскую ментальность и оказалось очень кстати.

Семенков В.Е .: А Вам, как филологу, кто из российских литературоведов XX века интересен?

Михаил Эпштейн : Я чаще всего ссылаюсь на М. Бахтина. Но также я считаю замечательным явлением Ю. Лотмана. Он недооценен западной наукой. На английский язык переведено 2-3 его книги, но он очень мало известен по сравнению с Бахтиным. Нужны подвижники, которые донесли бы его до американской гуманистики. Но все это сложно: Америка наводнена всякого рода книгами, движениями, учениями, и закрепиться на этом рынке, заставить признать штамп своей мысли, своей индивидуальности невероятно трудно. И не всем хочется предпринимать эту работу. Некоторые люди просто самовыражаются в сети, даже профессора не испытывают потребности в такой гонке за издательствами, грантами.

Семенков В.Е.: Из американских филологов, кто в нашей российской аудитории, на Ваш взгляд, недооценен, с кем имеет смысл познакомиться?

Михаил Эпштейн : Филология? Вы знаете, такой дисциплины просто нет в Америке.

Семенков В.Е .: Кто из американских гуманитариев у нас недооценен?

Михаил Эпштейн : На мой взгляд, заслуживает перевода Кэтрин Хейлис (Katherine Hayles). Она написала книгу, которая стала классикой в области взаимоотношений литературы и технологий, «How we became posthuman», «Как мы стали постчеловечеством», 1999 год. Может быть, она уже переведена, я не все отслеживаю. Не знаю, переведен ли Рэй Курцвайл ( Ray Kurzweil ) , «Век духовных машин» (1999) и его новейшая, только изданная книга "Сингулярность уже близко" (2005). Самое интересное возникает не в чистой гуманистике, а на перекрестке гуманитарного и естественнонаучного, гуманитарного и технологического знания. Я предпочитаю такие междисциплинарные книги.

Семенков В.Е . : Большое спасибо за интервью

Редакция искренне сожалеет, что прежний вариант был по вине
ведущего опубликован вопреки воле автора.

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку