CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная
Наше интервью

Интервью с Сергеем Борисовичем Переслегиным.

Президент общественной организации работников науки и культуры «Энциклопедия», Руководитель теоретического отдела Исследовательской группы «Конструирование Будущего»

В.С. – Сергей Борисович! Круг Ваших интересов очень широк: это и военная история и геополитика и прогнозирование. Начинали Вы свой путь как выпускник физического факультета Ленинградского государственного университета. В целом как складывалась траектория Ваших интересов в науке?

С.П. – Начнем с того, что не совсем уверен в том, что то, что я делал, можно называть наукой. Если мне будут говорить, что я занимаюсь не наукой, а антинаукой, или даже скажут лженаукой, я, пожалуй, не обижусь: провести границы между разными способами познания чрезвычайно тяжело. Проблема в том, что наука сейчас находится в состоянии, с моей точки зрения, очень глубокого и очень принципиального кризиса. Само собой разумеется, что я в никоей мере не говорю о кризисе познания как такового или даже научного познания как объективного познания, не зависящего от наблюдателя, но для меня довольно понятно, что натурфилософское познание со вполне определенным типом мышления, тяготеющим к Аристотелевой логике, с попытками выводить все результаты либо из опыта, либо - ссылаясь на некоторые установленные авторитеты, как это принято в гуманитарном познании, похоже достигло своего предела. Само собой разумеется, что никто не собирается рушить существующее здание науки, оно дало человечеству много всего хорошего, но верно и то, что пора строить новое здание.

Если говорить о моей траектории, то, собственно говоря, она и состояла в постепенном осознании этого факта. После окончания физфака ЛГУ я занимался преподаванием физики в специализированном физико-математическом интернате в Петергофе, и уже в этот период я от изучения прямой физики отошел. Уже тогда меня увлекли социальные системы, их исследования с помощью физических методов и методов общей теории систем. Я попытался даже продолжить это дело на профессиональной основе, поступил в аспирантуру в Москве в Институт Системных исследований, но тут развалился Союз со всеми вытекающими последствиями. После чего я занимался всем этим исключительно ради собственного интереса. С 2000 года группа людей, это я, издатель Николай Ютанов, писатель Андрей Столяров, ученый Дмитрий Ивашинцев из Ассоциации русской культуры, создали группу, которая получила называние “Конструирование будущего”. По сути дела, эта была принципиально другая по отношению к существующим до того момента позициям, попытка построить некие тренды развития цивилизации. Вначале пути группа КБ то находилась на чьем-то финансировании, то жила на самообеспечении, иногда мы существовали и в отсутствии какого бы то ни было дохода иногда - в довольно приличных условиях. Мы работаем 5 лет, фактически сейчас наступила другая стадия работы, и КБ сменила другая группа “Санкт-Петербургская школа сценирования”, которая сохранила некую преемственность с группой КБ, та, впрочем, тоже продолжает существовать, но мои научные интересы находятся в “Санкт-Петербургской школе сценирования”. Это, прежде всего, сценирование истории, прошлого и будущего, метод сценарного управления, которым сейчас очень любят заниматься и на Западе и у нас в стране. Такова у меня исследовательская траектория.

В.С. – Ваша работа «Самоучитель игры для шахматной доски» – это книга, прежде всего, по геополитике. Видно, что идеи Данилевского, Бжезинского, Хантингтона, Тойнби, Тартаковского – это тот материал, с которым Вы работаете. С кем-то Вы больше соглашаетесь, с кем-то - меньше. Чьи позиции Вам ближе по геополитике и почему?

С.П. – Я начну с того, что геополитика мне вообще не близка. Геополитика – очень красивое учение, подходящее для ХIХ столетия. На данный момент геополитика состоит из трех основных направлений.

Во-первых, это совершенно классическая, университетская наука о влиянии географических факторов на исторические и социальные процессы. Она была создана в начале ХIХ столетия, к середине ХIХ столетия она уже была довольно развитой и известной дисциплиной. И, по большому счету, к концу XIX столетия она себя исчерпала. Это не значит, что наука стала от этого хуже, она просто решила свои задачи. Фактически любой современный учебник экономической географии по сути рассказывает о том, как работает геополитика в первом научном ее понимании. Такова – первая составляющая.

Вторая составляющая – трансцендентная. Это в нее внес Хаусхофер. В его случае геополитика становится уже не столько наукой, сколько религиозной философией со сложным мистически аппаратом. Это жутко интересно, но не доведено до логического конца. Потому что после Гитлера геополитику Хаусхофера забыли, а там было на что смотреть, с чем не соглашаться или спорить.

Есть третье направление геополитики: геополитика как сугубо прагматичная концепция. Это – американский подход, «озабоченный» тем, как обосновать свои собственные, совершенно корыстные политические, сиюминутные интересы чем-то «разумным, добрым и вечным». Это, собственно, Шлезингер, это , конечно, Бжизинский, я уже не говорю о Хантингтоне. И есть еще то, что соединяет все эти три момента в одно целое. Геополитика есть определенный способ упаковать знания о мире. Не единственный, не лучший, но довольно любопытный. И для тех, кто занимается политической деятельностью, дипломатической деятельностью, юридической деятельностью, эта рамка необходима, ее, по крайней мере, следует учитывать. Например, мало кто понимает, что геополитика по своему существу есть формальное отрицание международного права. Поэтому чрезвычайно интересно наблюдать за американцами, которые одновременно пытаются строить правовое государство и правовую систему отношений в мире и при этом придерживаются, притворяют в жизнь последовательно геополитические концепции Збигнева Бжезинского. Эти две вещи совершенно невозможно делать вместе. У американцев, собственно, и не получается, но при этом, мы наблюдаем, как они стараются.

 

В.С. – Такие термины как идентичность, антропоток, этнокультурная плита – это те базовые термины, на которых строится Ваша концепция.

 

С.П.– Дело в том, что в свое время мне и моим коллегам, когда делали работу по антропотокам, нам понадобилось это понятие, мы дали ему собственное толкование, потому что этот термин используется разными авторами в разных смыслах.

 

В.С. – Как Вы определяете понятие идентичность для себя?

 

С.П.– Идентичность – это жесткие рамочные убеждения личности, от которых она не может отказаться. При этом нужно иметь ввиду, что эти жесткие рамочные убеждения проявляются, только во взаимодействии с другими убеждениями. Например, если я взаимодействую с разными убеждениями, я проявлю разную идентичность. И это очень любопытный момент. Практически на этом можно построить модель взаимодействия разных идентичностей. В частности, можно прийти к выводу, столь очевидному, сколь и парадоксальному, согласно которому, конфликт будет тем сильнее, чем существеннее онтологические отличия, чем они важнее для картины мира, и чем их меньше. Т.е., если мы с Вами различаемся просто по всем представлениям о мире, у нас практически нет пространства конфликта. Наша взаимная реакция – реакция удивления, некоего непонимания. Типа, ну что с этим дикарем делать, он же просто ребенок, простых вещей не понимает, надо срочно поменять ему стеклянные бусы на золото. И в этом смысле все совершенно нормально. И совсем другое, если совпадает почти все кроме одного. Но это одно чрезвычайно важно, когда разница вот такая небольшая, только в одном пункте, а в остальных они согласны, конфликт возникает очень сильный. Понятие антропотока вообще не мое, его ввел Сергей Николаевич Градировский. Понятие мне очень нравится, мое определение антропотока – это перенос идентичности, причем любая форма переноса идентичности. Сюда относятся человеческие течения, культурные экспансии и многое, многое другое. Когда говорится об антропотоках, чаще всего все-таки говорится о миграциях, больших человеческих течениях.

Что же касается понятия «этнокультурная плита», то это, фактически, моя попытка разобраться, и в некотором смысле положить на какой-то более или менее естественнонаучный субстрат, с одной стороны, модель цивилизации того же Тойнби, а, с другой стороны, модель пассионарных движений Льва Гумилева . Отрицать, что понятие «этнокультурная плита» генетически связано с концепцией геологических тектонических плит не буду. Другой вопрос, конечно, что этнокультурные плиты ведут себя по-другому. А вообще, наличие здесь определенной и довольно тонкой взаимосвязи интересно и нуждается в исследовании.

 

В.С. – Это не синонимы: этнокультурная плита и цивилизация?

 

С.П.– Нет. Цивилизаций на Земле всего три. Мне, по крайней мере известно три, есть некоторые предположения, что существует и четвертая. Можно говорить о существовании европейской цивилизации с основными рабочими ценностями: свободой и познанием, соответственно, индивидуализмом, приоритетом на личное, рациональное и материальное. Можно говорить о существовании цивилизация Востока: Китай, Индия. В самой большей степени это, конечно, Индия. Эта цивилизация строго противоположна европейской, т.к. ориентирована, соответственно, на иррациональное, нематериальное, трансцендентное или духовное, и в общем скорее это – ориентация на группу, чем на отдельного человека. Третья цивилизация – цивилизация Ислама, с ориентацией на группу, но при этом рациональная и материалистически прямая. Наша разница с Исламом только в одном пункте: ориентация на свободу личности или на свободу коллектива. Кстати, в этом отношении коммунизм, конечно, ближе к исламу, чем к европейской культуре, что, собственно говоря, и ислам всегда признавал. Есть еще сейчас точка зрения и я ее разделяю: можно говорить об отдельной Российской цивилизации.

 

В.Е. – Это не Ваша точка зрения, но Вы ее разделяете?

 

С.П.– Я так понимаю, что задолго до меня, начиная с Данилевского, кто только эти мысли не высказывал. Просто в рамках того разговора, что предложен мной в «Самоучителе..» получается, что для России свойственны следующие параметры: ориентация на свободу, но не на личность и ориентация не на массу, а на малую группу, то, что я называю доменом, ориентация на материальное, но, похоже, на иррациональное. Цивилизация такого типа уже была в природе, они встречались дважды, с моей точки зрения, правда оба раза довольно неудачно. Это – Ахейская Греция перед дарийским завоеванием и это – кельтская культура Ирландии и Уэльса в начале Средних веков. Мы, похоже, третья попытка создать этот тип отношений с миром, этот тип познания.

 

В.Е. – Русская цивилизация – цивилизация домена?

 

С.П. – Да, похоже, Русская или Северная цивилизация – это цивилизация домена и иррациональности. Цивилизаций всего три, может быть, четыре, а плит, в общем, достаточно много. Плита – это проекция цивилизационной структуры на географическую. Я бы сказал, что плита так же связана с географией, как и с цивилизацией, как и с идентичностью. Плита – это единство этноса, ландшафта, семиотического пространства. С одной стороны, от цивилизации здесь дано семиотическое пространство, с другой стороны, плиту формирует этнос и ландшафт. Цивилизация может быть сколь угодно многоэтничная, и уж тем более любая цивилизация ландшафтно инвариантна. С этнокультурными плитами все иначе. Например, сейчас очень сложные процессы происходят в исламской, точнее афро-азиатской плите: она, похоже, раскалывается. И это значит, что единая цивилизация, в общем, в ближайшее время вполне может испытать бифуркацию, и тогда, в исторически значимое время, возникнут две этно-культурные плиты, с довольно разными исламами.

 

В.С. – Насколько я понял, Африка южнее Сахары находится, с Вашей точки зрения, в неопределенном состоянии?

 

С.П. – Да, для меня, пока, это – геополитический пустырь, там нет плиты. Там есть, а точнее был, кусочек Европейской плиты в ЮАР, но сейчас его практически нет. Однако есть очень интересный зародыш новой и своей собственной плиты в Кении, поэтому в Африке может вполне возникнуть зачаток своей собственной, особой плиты. Поэтому ситуация с Африкой сейчас неочевидна, вернее она находится в неустойчивом состоянии. Там может быть все что угодно: от создания собственной цивилизации, со своей структурой плит, до, например, и это более вероятная версия, колоссальной гуманитарной катастрофы с десятками и сотнями миллионов погибших. Ситуация неустойчива предельно.

 

В.С. – Как бы Вы определили кратко положение России с позиций геополитики по этим трем параметрам?

 

С.П. – Геополитически Россия – страна, которая оправляется, и с трудом от тяжелейшего военного поражения. Она потеряла свои исходные геополитические границы на западе по линии Западная Двина – Днепр. Но, даже не трогая чистую геополитику, просто исходя из классических представлений о формировании нации, Россия в своей индустриальной фазе формировалась совместно с Украиной и Казахстаном. Наше сходство с этими территориями выше, чем у французов с Корсикой, у англичан с Шотландией или с Уэльсом. Потеряв Украину, Россия лишилась правой руки, потеряв Казахстан, Россия лишилась левой ноги. Поэтому геополитически это, сейчас, страна-урод, потерявшая важнейшие территории, отброшенная за естественные границы своей этно-культурной плиты, теряющая население и уже не готовая фактически неоспоримо господствовать над районами Восточной Сибири и Дальнего Востока.

Геоэкономически наше положение кажется еще хуже, чем в геополитике, но это только кажется, потому что в условиях надвигающегося энергетического кризиса, я имею ввиду не столько кризис сырья, о котором все говорят, сколько кризис генерирующих мощностей и кризис распределительных сетей. Россия находится в относительно приличном положении. Лучше, чем у нас, ситуация в Японии, а в остальных странах, до которых я мог дотянуться в процессе аналитики, она хуже чем у нас, включая США. В США ситуация с сетями просто наихудшая в мире. У них в течение 20-ти лет никто почти не вкладывал деньги ни в сети, ни в генерирующие мощности. Это было невыгодно, т.к. в этой области капитал приносил наименьшую отдачу. Из-за этого возникла в мире нехватка энергии, где-то примерно на 100 ГВт (гигаватт). Например, Россия дает где-то 92 ГВт за год, а нехватка в мире где-то порядка 100 ГВт/час, т.е. где-то на страну порядка России не хватает. Очень много. С другой стороны, у нас не так изношены нагрузки и плюс достаточно удачно существует система РАО ЕС с ее централизованным управлением энергетикой. Поэтому, на общем фоне, мы смотримся вполне благопристойн: у нас сейчас развернута широкая программа строительства атомных электростанций и на своей территории, и на экспорт, плюс до сих пор у нас имеются очень приличные запаса нефти, газа, а, вероятнее всего, если поискать, то и урана тоже, и с учетом того, что сейчас экономика вся целиком от начала до конца держится на энергии, то, несмотря на то, что у нас 1% от мировой торговли где-то и около 0,9% мирового производства, необходимо понимать, что наше геоэкономическое положение вполне надежно. Не скажу, что оно является лучшим в мире, но с учетом всех прочих фактов, в первую пятерочку то мы входим по геоэкономическим возможностям.

С геокультурой ситуация плоха одинаково у всех. Геокультурный вектор слишком сложен, если геополитика работает с идентичностями, а геоэкономика работает с обменом и производством, то геокультура работает с уникальностями. А никто не умеет работать с уникальностями, никто не знает, как это делается. Американцы в свое время выиграли Третью мировую войну за счет того, что они перевели конфликт из геополитической логики сперва в геоэкономическую, а потом, когда выяснилось, что это бесполезно, метнулись в геокультурную. Американцы транслировали нам свои культурные коды и заставили ( уговорили) нас их принять, а мы не смогли ответить на это ничем онтологически адекватным. Но сейчас проблема в том, что американцы после своей победы, сами скатились к древнейшим геополитическим методам. Их знамя, в общем, никто не подхватил. И в геокультурном пространстве всего мира наблюдается сильнейшая дифициентность: в мире нигде не хватает геокультурного проектирования.

Но все-таки четыре страны в этом мире ведут более активные геокультурные проекты. Это, прежде всего, это, конечно, Япония. Японцы смогли создать свой великий документ – “Цели Японии в 21 столетии”, и это единственная страна, которая сейчас целенаправленно строит свое будущее, а это означает, что у них есть внутренняя проектность и внутренняя тенденция к развитию. А за счет этого так успешно работает их геокультурная трансляция. Это видно даже по ситуации на рынке культурной продукции.

Дальше мы должны вспомнить Германию, обратите внимание, что во всех важных структурах ЕС либо непосредственно мы видим действия Германии, либо опосредованно основные структуры через Германию функционируют. Поэтому я и говорю, что ЕС в значительной мере германский проект. Если мы у японцев видим больше внешних проявлений, то европейцы занялись такой интересной вещью, как создание принципиально нового вида общности. Ведь ЕС – это не государство и не империя. Одновременно это и государство, и империя. И есть здесь куча недостатков: там дикая, кошмарная бюрократическая система, но ЕС – это новое, и это новое обладает трансляционным потенциалом. Присоединение Восточной Европы к Европе, в смысле к ЕС, не только же связано было с тем, что в ЕС выше уровень жизни, но и тем, что их культура была достаточно притягательна.

Третья страна, ну куда ж денется мировой легион, – Соединенные Штаты Америки. Американский проект, с одной стороны, самый явный из всех, а с другой, самый скрытый из всех. То, что Америка транслирует свой образ жизни всему миру, с этим никто спорить не будет. Для того чтобы быть гегемоном мира индустриальной экономики, достаточно иметь в своем распоряжении совсем небольшие производительные мощности экономики насыщающей, отвечающей когнитивной фазе развития. Отдельные когнитивные личности появлялись с той или иной частотой всегда, но лишь в Америке конца пятидесятых (или начала шестидесятых) они осознали себя и сумели разрешить проблему «скачка» от автоматического научения к автоматическому творчеству. В этот момент население США сразу и навсегда расслоилось на индустриальные массы и очень небольшую когнитивную элиту – «люденов» в терминологии А. и Б. Стругацких.

Четвертая страна, которая находится в этом списке, – это, конечно, Россия. Россию мало слышат, но обратите внимание, уже у себя на территории она очень четко работает. Мы ведь на своей территории не даем осуществиться ни одному их трех остальных проектов, хотя с удовольствием включаем в себя все хорошее, что они дают. Мы берем у японцев их культуру, мы берем у европейцев их представления о демократии, о дискуссии, о правовом государстве, о способах развития, мы берем у американцев их спокойное отношение к деньгам. Мы все это берем, но мы сейчас не находимся ни под волей американского проекта, ни под управлением европейского проекта, ни под провокациями японского. Мы пытаемся строить собственную проектность. И действительно, такие попытки есть, другой вопрос, что они плохо проявлены, но по-хорошему они нигде в мире кроме Японии не отслеживаются.

Я говорил, весь мир геокультурно дефициентен. Но, все-таки, четыре мной упомянутых страны( совокупности стран) выделяются вперед. Если в геополитике у нас все плохо совсем, в геоэкономике плохо все кроме энергетики, но она настолько сейчас важна, что дает возможность держаться впереди, то есть в разряде сильных держав, то в геокультурном плане мы входим в первую четверку.

В.С. – Вы упомянули о евреях, в своей книге Вы ни разу, по-моему, о них не упоминаете. Вы не считаете это политкорректным или просто неактуальным?

 

С.П. – Политкорректностью я не страдаю, а актуальность этот вопрос, безусловно, имеет. Проблема в том, что я не чувствую себя в нем достаточно компетентным. У меня есть все основания полагать, что государство Израиль находится в серьезнейшем кризисе… Мое общение с израильтянами подтверждает это обстоятельство. Но, современный Израиль – это государство, а учитывать надо всю многотысячелетнюю историю еврейского народа и еврейской государственности. Я с удовольствием бы это сделал, но сейчас просто не чувствую себя в силах это реально написать. Другой вопрос, что с геополитической точки зрения интересно только израильское государство как элемент европейской культуры, совершенно чуждый афро-азиатской плите, а вот с точки зрения мировой проектности интересна как раз еврейская диаспора. Но изучение еврейской диаспоры, как впрочем и китайской, и русской диаспоры, – это тема, которой сейчас только-только, более или менее все начали вплотную заниматься с применением новых методик анализа. Я, например, думаю, что евреи имеют свой геокультурный проект, но он свернут внутрь и не может быть развернут на окружающий мир.

 

В.С. – А у японцев?

 

С.П.– А у японцев проект национальный. Понимаете, в чем проблема, четыре страны, о которых я говорил, японцы, и немцы, и американцы борются за право совершить постиндустриальный переход, т.е. создать новую фазу развития в той форме, которая им нравится. Как, например, в свое время англосаксы индустриальный мир создали таким, каким он нравился им. А, насколько я понимаю, народ Израиля, с его диаспоральной основой существования, абсолютно безразличен к вопросу о том, какой из проектов постиндустриального мира будет реализован. Дело в том, что народ Израиля, именно как народ, а не как государство, найдет себе место в любом из этих проектов. И в этом относительная ситуация разницы с Японией. Япония не диаспоральное государство.

 

В.С. – Ваша книжка вышла в серии “Философия”, но в самом тексте Вы не определяете себя как философа. И, тем не менее, какие философские идеи Вам интересны, какие философские имена Вы можете назвать как интересных для Вас людей?

С.П. – Я всегда люблю начинать ответ на этот вопрос с того, что никогда не отрекался от своей конфессии: я марксист. А это означает, что для меня очень существенны имена Энгельса, в меньшей степени Маркса, безусловно, Богданова, конечно, Ивана Антоновича Ефремова. Дальше, конечно же, я должен буду вспомнить общую теорию систем, а это означает, что я назову такие имена как, Берталанфи, Георгий Шедровицкий, Свидерский. Моя любовь к истории, в том числе к вероятностной истории, заставляет меня очень хорошо относиться к Тойнби и Тартаковскому. Безусловно то, что во мне есть от неопозитивистов (в ком из нас нет чего-то от неопозитивистов – хотел бы я посмотреть) приводит к тому, что я очень высоко ценю величайшего русского философа XX столетия, последнего из великих русских философов, Василия Налимова. В общем, его книга “Спонтанность сознания” была для меня всегда одной из самых важных книг, которые я читал в своей жизни.

 

В.Е. – Что Вы взяли у Налимова?

С.П. – Налимов ведь тоже начинал как чистый естественник и от естественной науки пришел в философию. И от сугубо классического обычного позитивизма перешел к структурному лингвистическому анализу. И все это у него получается очень естественно. Ну и плюс, естественно, то, что у него сделано в виде правил операций над языками. Дальше – Станислав Лемм. Вообще фигура Лемма очень хорошо известна как фантаста, но как философ он, конечно, гораздо более крупная фигура, чем даже как писатель. Я сейчас не говорю о его последних работах, которые мне еще самому нужно для себя полностью оценить, но «Сумма технологий» так и остается одной из самых интересных книг о настоящем Будущем. Конечно, я вспомню Тимоти Лири и Роберта Уилсона, это американская школа психологии. Это люди, которые создали многоконтурную модель сознания, в которой я очень много и серьезно работаю.

 

 

В.С. – В Вашей книге много места уделяется военной тематике. Что можно понять, изучая войну?

С.П.– Все. В войне очень хорошо проявляется творческий общества, потенциал экономики, политики. Понимаете, в войне люди проявляют наиболее архаичные свои черты, а тем самым - наиболее детские, наиболее креативные. Это не означает, что война позитивна. Война это плата за социальность вида homo sapiens , но никак не награда, ибо войной мы платим за то, что существуем в обществе. И эта плата жестокая, но она умеренная, за то, что мы имеем возможность существовать в виде колоссальной социальной системы. Но, поскольку процесс войны, это явление, сопровождает всю историю каждой из цивилизаций и каждой из культур, да, мы имеем возможность, редкую возможность изучать любую культуру, любую цивилизацию, любой их опыт, только изучая их войны.

 

В.Е. – Прогностическая функция науки для Вас крайне важна. Ваш прогноз о возможности и неизбежности войны для России?

С.П. – Я хочу сразу уточнить: я не занимаюсь прогностикой. Мы занимаемся конструированием будущего, а не предсказанием того, что будет неизбежно. Неизбежное будущее оно будет все равно, хотим мы этого или нет. Есть невозможное будущее, то, которого не получится опять же, что бы мы не делали. Но между невозможным и неизбежным будущим есть масса вариантов, которые называются “реальное будущее” и на него мы можем влиять своими сознательными действиями. Поэтому мы не предсказываем неизбежного будущего, впрочем, оно обычно и так довольно понятно, а вот реальное будущее мы стараемся выбирать, строить и конструировать. В этом отношении то, что я делаю не прогностика.

Я уже сказал, что войны есть неизбежный спутник человеческого развития. С этой точки зрения война – это неизбежное будущее и у нас будет война, неизбежно будет, в ближайшие 10-15 лет России неизбежно предстоит вести крупную войну, но вот какая это будет война – такая, как Вторая Мировая или такая как, например, шестидневная война в 1967 году, это вопрос. Или, вообще, это сможет быть ситуация, при которой война вроде была, и победа есть, а выстрелов не было. Такие войны тоже в истории человечества известны. Вот между этими вариантами войны выбор пока в наших руках, потому что пройдет еще сколько-то лет инерциального развития, и я вынужден буду сказать, что война будет точно вот такая. Ее особенности перейдут в категорию неизбежного будущего. Среди тех, кто занимается теорией сценирования в России, есть грустная пословица, что у России есть только два сценария: инерционный, все будет идти, как идет, и нереалистический.

 

В.Е. – А это что?

С.П. – А это значит, что все будет идти как-то по-другому, не так, как идет. Вот для того, чтобы для нас была война, скажем так более приемлемой, уже сейчас нужен нереалистический сценарий, то есть нужно выходить за рамки того развития, которое ведет нас прямиком в серьезную войну на Дальнем Востоке с потерей Курил и части Сахалина. Это в лучшем случае.

 

В.Е. – И противник понятен?

С.П. – Догадайтесь с трех раз. Кто может быть противником? Имейте в виду, что за всю историю Россия никогда не воевала с Китаем, зато очень регулярно воюет с Японией. В прошлом веке русско-японская война открыла картину войн XX столетия. В ней впервые, в очень, пока, еще неявной форме проявились все тенденции, которые дальше стали господствовать в войне. Русско-японская война намного ближе к Первой Мировой или даже ко Второй, чем, скажем, к франко-прусской. И в этом смысле можно сказать, что есть некий Сюжет (с большой буквы), динамический Сюжет, управляющий миром и случайностями, согласно которому вполне вероятно в каждую историческую эпоху новая военная история начинается столкновением России и Японии. Я бы не хотел сейчас дальше углубляться в эту тему, поскольку все равно сейчас на эту тему книжку пишем, она скоро выйдет.

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку