CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная arrow Подшивка arrow 2006 arrow Теоретический журнал "Credo" arrow Критика и билиография Res Cogitans #2: Абсолютный Гегель
Критика и билиография Res Cogitans #2: Абсолютный Гегель

Критика и библиография

Res Cogitans #2: Абсолютный Гегель

М.: Юность, 2006, 159 с.

В этом альманахе — задуманном, подготовленном и, что самое важное — исполненном — внимание читателя привлекает необычность (почти, я бы сказал — необычайность) явления. Необычно здесь всё: сборник-альманах задуман и доведен до печатного ино-бытия группой молодых философов, группой, формально-неформальным лидером которой является Михаил Богатов. Инициативной молодой команде удалось заинтересовать своим проектом московское издательство “Юность”, взять интервью в качестве “вводного слова” у С.С. Хоружего, включить в альманах диалог с зарубежными коллегами — имею в виду прежде всего статьи Ж.-Л. Жорже (пер. с фр. М. Лошмановой) и П. Травни (пер. с нем. С. Крючкова).

Интрига завязывается уже в вводном слове С.С. Хоружего: “Вы говорите Гегель сегодня? Жуткий тип. Весьма надеюсь, можно сегодня без него. И завтра. Изучать — да, и непременно, и тщательно. В рамках дисциплины: Онкология Духа” (С.8). В качестве полемического ответа Михаил Богатов дважды формулирует контратакующий вопрос: “ Осмелится ли кто-нибудь сегодня, как это задумал в начале Х I Х века Гегель, создать курс по онтологической логике, по дисциплине спекулятивной – а не лишь абстрактной – философии так , чтобы по нему, как по строгому научному и достоверному труду обучать подрастающее поколение, образовывать подобно тому, как из куска глины горшечник изготовляет вазу? Может ли кто-то взять на себя подобную ответственность не из-за непонимания ее тяжести, но как раз наоборот, в силу принятия на себя таковой во всей ее ужасающей полноте?” (C . 136, 152).

Реакция С. Хоружего вполне идеологична и потому вполне понятна: слишком свежи в памяти старшего поколения “идейные источники марксизма-ленинизма”. Только при чем здесь, простите, сам Гегель? Философию то и дело толкуют как идеологию, то есть как форму сознания, — по выражению тех же “классиков”, — ложную по самой своей природе. Мераб Мамардашвили как-то хорошо заметил, что философия только кажется идеологией; на самом деле она — единственно анти-идеологическая форма мышления! Полемически заостренный вопрос Богатова тоже по-своему понятен: действительно, уже первое знакомство с системой гегелевской мысли не может не поражать воображение и не вызывать восхищения — какая основательность при такой всеобъемлемости и всеохватности! Вспоминаю свою очарованность Гегелем в студенческие годы на философском факультете Уральского госуниверситета. Как можно третировать мыслителя за его “тоталитаризм”, если в “Философии духа” — третьем томе “Энциклопедии философских наук” — мы находим положение: “субстанция духа есть свобода”? Субъекты, у которых превалирует “идеологическая размерность сознания” (Мамардашвили) — по определению не способны воспринимать философию саму по себе. Для них Ницше — “дедушка” фашизма, а Гегель — соответственно — “прадедушка” коммунизма. Если уж господа идеологи сумели саму Благую Весть превратить в “историческое христианство” — так о чем и как с ними можно спорить? Вместо ответного хода мысли они прибегают, как принято говорить на их сленге, к “административному ресурсу”.

Итак, согласимся с Виталием Косыхиным: “Гегель представляет для своего читателя почти непреодолимое искушение: двери его системы широко и гостеприимно распахнуты вовнутрь” (С.13). Соотечественник Гегеля, другой выдающийся шваб — Мартин Хайдеггер — в своей известной статье “Гегель и греки” (сегодня вполне возможна тема “Хайдеггер и греки”) утверждает: “При имени “греки” мы думаем о начале философии, при имени “Гегель” о ее завершении”. (Интересно — заметим мимоходом — о чем мы должны думать при имени “Хайдеггер”? Особенно теперь, когда, по словам мыслителя, она, философия, “растекается в логистику, психологию и социологию”?). Однако же есть еще надежда что-то вычитать и у Гегеля, и у того же Хайдеггера: ведь “Учение” мыслителя есть несказанное в его сказанном. только вот вряд ли и Гегель, и Хайдеггер согласились бы с тем, что несказанное в их сказанном можно вычитать способом деконструкции — слишком уж разные традиции в понимании истоков философствования у них с Жаком Деррида и его последователями. Для кого греки, а для кого…

Так вот, если мы вернемся к вопрошанию Богатова — то как, на самом деле, мы должны относиться к задачам философствования — с гегелевским размахом или уже иначе? Николаю Бердяеву принадлежит горькая и мудрая сентенция — “ни один из великих замыслов человечества не удался и не удастся никогда, ибо его ждет участь замысла Вавилонской башни”. Замысел Гегеля, вне сомнения, велик — и уже поэтому подпадает под данную сентенцию. Бердяев, Хайдеггер и мы с вами пережили нечто такое, что испытал Платон после трех поездок в Сиракузы: горькое уразумение того обстоятельства, что между философией и политикой никогда не было и никогда не будет совпадения интересов. Понимал ли это Гегель? Александр Савинов в своей статье упоминает о статусе Гегеля как официального наставника новшества Прусского государства (С.97). Мне думается, что это сознательная маскировка: идеологи могут вычитывать из текстов Гегеля прямо противоположные вещи — одни видят в его диалектике “алгебру революции”, а другие — столь же идеологически ангажированные — “философию права”.

Быть может, подлинный нерв гегелевской мысли — это его полемика с Кантом по самому важному для обоих мыслителей вопросу: как возможно мыслить Бога — в русле ли негативной, апофатической традиции христианской мысли, или, напротив, в русле катафатики, утвердительного богословия (которое на языке современной Гегелю философии трактовалось как “сущность, которая не может быть мыслима иначе, как существующей”)? Если Кант тяготеет — при всех оговорках и уточнениях — к варианту философской апофатики, то Гегель, соответственно, к варианту философской катафатики. Неудача варианта катафатического мышления в русле рациональной теологии западного христианства (неудача, на которую справедливо указывает Кант) для Гегеля является дополнительным стимулом: именно философия, по его мнению, преодолевают недостаточную мощь искусства и религии качеством абсолютной науки о Боге, человеке, о бытии, инобытии, о тотальности Понятия как Абсолютной Идеи. В этой полемики оба решения породили великие философские системы мысли, системы, авторам которых явно не хватает христианского смиренномудрия. Апостол Павел как арбитр: “где мудрец? где совопросник века сего? и кто измерил ум Христов?”. Без соединения с умом Христовым мы будем получать очередные провалы “великих замыслов” даже самых великих человеческих умов.

И все такие есть что-то знаковое в том факте, что именно к Гегелю вновь обратились для его заново прочтения молодые, внимательные, профессионально подготовленные исследователи. Это не может не радовать нас, представителей старшего поколения. Ибо нам приходилось, подобно самому Гегелю, прибегать к сокрытию своей позиции на своеобразном эзоповом языке философии — дабы уберечь ее от цепких объятий идеологии. Платон как-то сравнил философию с обратным плаванием души к утраченным берегам своей онтологической родины. В таком случае можно искренне пожелать счастливого плавания.

Василий Фриауф

д.ф.н., профессор

СГУ им. Н.Г.Чернышевского, Саратов

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку