CREDO NEW теоретический журнал

Поиск по сайту

Главная arrow Подшивка arrow 2006 arrow Теоретический журнал "Credo" arrow Субстанция или акт? Полемика П.Е.Астафьева с А.А.Козловым о первоначале метафизики (1888-1890гг.).
Субстанция или акт? Полемика П.Е.Астафьева с А.А.Козловым о первоначале метафизики (1888-1890гг.).

М.А. Прасолов

кандидат философских наук

Субстанция или акт?

Полемика П.Е. Астафьева с А.А. Козловым о первоначале метафизики (1888-1890 гг.).

После продолжительного господства философии материализма и позитивизма в России в начале 1870-х гг. происходит достаточно резкий поворот русской мысли в сторону метафизики. Этот Kehre отечественной философии все еще не исследован с достаточной полнотой – и персональной, и идейной, – хотя именно в это время зарождаются и начинают свое развитие несколько любопытных, в перспективе современного интереса к проблемам метафизики и философии субъекта, вариантов метафизических построений и дискуссий вокруг “классических” вопросов философии. На одной из таких дискуссий мы и остановим свое внимание.

В 1888-1890 гг. между двумя русскими мыслителями, которых нынешние историко-философские классификации равно относят к так называемым «неолейбницианцам», развернулась непродолжительная, но содержательная полемика по вопросу о первоначалах метафизики. Речь идет о Петре Евгеньевиче Астафьеве (1846-1893) и Алексее Александровиче Козлове (1831-1901) . Оба мыслителя занимали во многом сходные позиции в философском пространстве своего времени: их объединяло критическое отношение к позитивизму и материализму, повышенный интерес к немецкому классическому идеализму, убежденность в самостоятельности философии как науки и стремление к созданию новых систем метафизики. К тому же, философы были лично знакомы. В начале 1880-х гг. в Киеве они, по словам Козлова, постоянно общались и сотрудничали . В 1880 г . Астафьев участвовал в переводе «Истории европейской философии» А.Вебера, осуществлявшимся под редакцией А.А. Козлова (правда, фамилия Астафьева «на обложке не значится» ).

Общение философов не прерывалось и позже. Однако, согласия и единства, при всей личной симпатии и взаимном уважении, между ними не сложилось – ни в области чистой философии, ни в области идеологических предпочтений. «Да и нас так немного, и между этими немногими столько розни! – сетовал в письме генералу А.А. Кирееву Астафьев (30 июня 1891 г .). – Я еще сейчас нахожусь под горьким впечатлением этой розни. На днях только у меня прогостил, проездом из Киева в Петербург, три дня чуть ли не самый глубокий, умный и ученый из всех современных философов, А.А. Козлов. И что же? Этот глубочайший метафизик и логик, человек, которого я и лично не только уважаю, но и сердечно люблю, не может без ненависти говорить ни о Православии, ни о Самодержавии, ни о Народности, т.е. о всем том, что мне всего святее и милее! Какая тут возможна совместная деятельность?!» . Философов роднила только общность критической философской позиции. И Астафьев был прав, когда отмечал ущербность отрицающего единомыслия: «Ведь из одной общей нам вражды к ложной философии матерьялизма и позитивизма такой деятельности, серьезной и прочной , возникнуть не может…» .

На фоне сложного личного общения, все возможные влияния которого на философские противоречия Астафьева и Козлова нам все-таки неизвестны, возникла между философами и метафизическая полемика. Поводом послужило издание Козловым с 1888 г . философского журнала «Свое слово» (единственным автором которого был он сам), где публиковались «Беседы с петербургским Сократом» – главное произведение Козлова, его попытка выстроить свою систему метафизики. Каждый новый выпуск журнала вызывал критические рецензии Астафьева и ответные высказывания Козлова. В этих выступлениях оформились главные линии размежевания двух мыслителей по древней философской проблеме первоначала метафизики . Полемика прекратилась со смертью Астафьева в 1893 г .

Старинное убеждение, что метафизика должна иметь одно, единое начало, исходя из которого возможно и необходимо построить все здание философского знания от начала до конца, не вызывало никакого сомнения и вопроса ни у Астафьева, ни у Козлова. Первая задача всякого мыслителя, взявшегося за построение системы мира, – это «определение лежащего в основе всего истинно-сущего начала» . В этом убеждении коренится одна из причин общности метафизической позиции обоих философов.

Вторым основанием сближения между Астафьевым и Козловым была их взаимная уверенность в том, что первоначало метафизики, или истинно-сущее бытие, должно обладать двумя признаками – абсолютной достоверностью и непосредственной данностью. Основание метафизики само должно быть безосновным. Начало метафизической системы должно быть найдено «в области бесспорно данного, а не искусственно построенного», ибо «начало знания и бытия должно обладать фактической непреложностью и очевидностью бытия» .

При этом ни Астафьев, ни Козлов саму “достоверность” и “непосредственную данность” не ставят под вопрос, здесь для них нет никакой проблемы. В этом отношении они оба остаются в пределах “классической” европейской метафизики. Они еще не пошли дальше той «оседлой достоверности», утрата которой так часто фиксируется в качестве «определения современности» . В основании убежденности наших философов лежит основополагающая для европейской мысли «фотологическая метафора», метафора видения, умного узрения, прозрачности, игры или борьбы света и тьмы . В развитие фотологической метафоры философы будут стараться привнести изменения, характерные, скорее, для “современного” этапа европейского философствования (например, для феноменологии).

Где же искать столь необходимое для разворачивания метафизической системы достоверное и непосредственно данное первоначало? Третья фундаментальная установка метафизических поисков Астафьева и Козлова состоит в том, что “место” достоверности и непосредственной данности следует искать только в сознании. «Не в истории бывших систем философии надо искать элементов для построения этого начала, но в непосредственных и бесспорных данных сознания (таково прежде само сознание .

Подобные утверждения не случайны, поскольку наши философы находились под сильным влиянием традиции немецкого идеализма от Лейбница до Шопенгауэра и Э. Гартмана. Они были твердо уверенны в том, что метафизическое начало не может иметь материальную природу, но должно быть духовным, нечувственным. Содержание и свойства нашего сознания не могут быть объяснены деятельностью материи. Становится понятным не только жестко критическое отношение Астафьева и Козлова к материализму, сенсуализму, скептицизму и позитивизму, но и возникающая в их собственных построениях сильная спиритуалистическая тенденция. Материя делается трудноразрешимой проблемой для обоих мыслителей. Поэтому Астафьев, а в особенности Козлов, будут склоняться к пониманию материи как символа или даже проекции деятельности духовных субстанций или монад.

Проблема сознания как метафизического начала, однако, получает у наших философов специфическое развитие. Это не абсолютное сознание немецкого идеализма или трансцендентальное сознание кантовского критицизма (кстати, при всем пиетете перед авторитетом Канта и, несмотря на глубокое усвоение и понимание его трудов, и Астафьев, и Козлов по мере развития своих метафизических устремлений все дальше отходили от классического критицизма). Чистое сознание, по мнению обоих мыслителей, дано конкретному, эмпирическому человеческому субъекту в его внутреннем опыте, или в его самосознании.

В том, что самосознание человека является исходной точкой построения метафизики, убеждены и Астафьев, и Козлов. В том, что самосознание тождественно внутреннему опыту субъекта, уверен только Астафьев. Мнение Козлова по этому вопросу неизвестно, поскольку в своих опубликованных сочинениях философ не рассматривал проблему опыта и его различений, о чем он сам свидетельствует в ответе на замечания Астафьева . Однако, именно в понимании природы внутреннего опыта и проблемы непосредственных и достоверных данных сознания философы больше всего разошлись во мнениях.

По убеждению Козлова, на основе внутреннего опыта нашего я возникает понятие субстанции. Субстанция будет основным метафизическим понятием в философии Козлова и основным предметом пререканий в спорах с Астафьевым. Козлов считал, что для мысли невозможно замкнуться в мире явлений и их отношений, мысли невозможно не признавать субстанции. Поэтому задача метафизики, по мнению философа, доказать необходимость для человеческого мышления понятие субстанции и определить его. Явление, по Козлову, не имеет смысла без субстанции. Мир – собрание взаимодействующих субстанций или явления, выражающие деятельность субстанций. Важное свойство субстанции состоит в том, что она не может быть пространственной и временной, не может быть доступна внешним чувствам. Субстанция, по мысли Козлова, может быть только духовной, может быть только производящей явления сознания. Таким образом, человеческое тело и весь материальный мир – “значки” или символы, за которыми скрывается деятельность духовных субстанций. Субстанция трансцендентна и своей деятельностью производит весь мир явлений как материальных, так и явлений сознания.

Подобное понимание субстанции, как и сама попытка Козлова представить субстанцию в качестве первоначала метафизики, встречает резкую критику со стороны Астафьева. Астафьев не согласен, что началом метафизики должно быть неизменное и трансцендентное бытие, т.е. бытие, находящееся вне условий опыта. Внутренний опыт, по его убеждению, есть не только источник и средство к метафизическому познанию. Иначе само сознание становится только явлением субстанции. Духовная субстанция должна быть деятельна, должна проявлять свое бытие. Без этого момента деятельности, или акта, субстанция, по мнению Астафьева, совершенно никому неведома. Она теряет свойство быть реальной или идеальной. Такое понимание субстанции, какое предлагает Козлов, делает это понятие, по мысли Астафьева, вовсе негодным для построения метафизики .

Какая же субстанция, по мнению Астафьева, может быть деятельной? Только такая, деятельность которой исходит из нее самой, т.е. субстанция обладающая самоопределением. У такой субстанции есть самость, свое я , это субстанция самосознающая. Не сознающая себя, не личная субстанция в метафизике – это, по убеждению Астафьева, фантом. Философ является радикальным противником допущения какой бы то ни было бессознательной субстанции. Козлова он несправедливо уличает в чрезмерном пристрастии к Э. Гартману и А. Шопенгауэру .

Если субстанция должна быть ведомой себе, личной, самосознающей, то как ей быть неизменной? В утверждении неизменности субстанции Астафьев видит древнюю метафизическую ошибку, берущую свое начало еще в учении элеатов. Ведь само сознание, по его мысли, не является безусловно законченным, неизменно пребывающим, готовым единством, но есть “ акт самосознания ”, акт, стоящий “ усилия ”, акт не только самоузнавания, но и творческого самоопределения. Самосознание – вечное изменение, творчество жизни и сама жизнь .

Субстанция Козлова, в критической интерпретации Астафьева, не действует, а только пребывает. Такая субстанция может быть принята только как предмет веры, но не как первоначало метафизики. Астафьев справедливо подмечает тот факт, что и сам Козлов не всегда помнит о неизменности субстанции, допуская мысль об усовершенствовании субстанции путем возрастания ясности сознания.

Астафьев категорически отрицает возможность трансцендентности субстанции, ее отделенности от явлений непроходимой пропастью. Если пространство – акт мыслящего субъекта, то и субстанция должна быть тогда актом субъекта.

Астафьев считает, что подобные метафизические утверждения Козлова возникают из-за неправильного понимания внутреннего опыта. Во внутреннем опыте Козлов видит только источник и средство метафизического познания, но не видит « метафизического предмета , каков внутренний опыт есть ». Астафьев убежден, что, обладая этим внутренним опытом, нам нечего искать особого метафизического предмета в нем самом. «Что мы узнаем во внутреннем опыте непосредственно , а, следовательно, и безусловно достоверно ? - спрашивает Астафьев и сам отвечает: - Единственно сам этот внутренний опыт ( сознание , самосознание), совершающийся с определенным чувствуемым (сторона чувства ) напряжением (сторона воли ), т.е. узнаем актом внутреннего опыта » . Все остальное знание становится, таким образом, опосредованным и теряет преимущество безусловной достоверности.

Субстанцией, по мнению Астафьева, непосредственно себя никто не сознает. Мы только заключаем из смены наших состояний, что в основе этой смены находится некий субстрат (душа, субстанция). Об этом можно спорить, но невозможно, как считает Астафьев, спорить о том, что в основе смены наших душевных состояний лежит акт субстанции, в котором « познаваемое и познающее тождественны и который не есть явление » . Именно этому акту и надо, по твердому убеждению Астафьева, придать метафизическое значение первоначала.

Субъектом акта для Астафьева является наше сознающее себя я . В данном пункте рассуждений философа содержится главная особенность всей его философии – философии внутреннего опыта. Самосознание есть только в акте внутреннего опыта и есть только этот акт (непрерывно полагающий все свое прежнее и настоящее содержание и потому сохраняющий единство во всех своих изменениях). Предполагать здесь какую-либо субстанцию или даже некий самостоятельный субъект, как это делает Козлов, по мысли Астафьева, можно только гадательно: либо, во-первых, по той формально логической причине, о которой Кант говорил в своих «Пролегоменах», что мыслить мы можем только через предикаты, без конца примышляя к ним субъект; либо, во-вторых, по аналогии, не имеющей никакого веса в области метафизики, поскольку заимствованной из мира явлений внешнего опыта.

Во внутреннем опыте, акте самосознания, мы можем только предполагать пребывающий субстрат акта самосознания. «Если этот акт сам по себе ведом (все только через него и в нем ведомо) и в этой ведомости себе весь и состоит, и сам по себе реален (не так как все явления внешнего опыта – лишь отношения между двумя субстанциями, познающего и познаваемого, и от них зависящие своей реальностью), то что же – во имя всех метафизиков! – препятствует признать его за истинно, само по себе и реально сущее , вполне заменяющее для метафизики проблематические “неизменные” субстанции??» .

Этот акт самый обладает, по убеждению Астафьева, полнотой реальности. Почему же тогда не признать этот акт внутреннего опыта за вполне самодовлеющее метафизическое начало мира, как сделал Фихте или его «гораздо более симпатичный предшественник Лейбниц ( Монадология )?!». «Если это начало самосознания само себе не довлеет , не удовлетворяет нашей (ведь оно и есть наше я! ) нравственной потребности; если, не будучи само трансцендентным, оно, тем не менее, неотразимо указывает нашему духу (т.е. себе самому) на его трансцендентную родину и цель его стремлений, лежащие за пределами земного, сознаваемого мира, то восполнить его скудость и раскрыть ему тот высший, трансцендентный мир, которого он жаждет, поможет не другое лучшее метафизическое начало или другая какая-либо лучшая метафизика» . Все мистики и все философы бесплодно придумывают еще какие-то начала, когда самосознание одно только непосредственно дано, реально и ведомо.

Итак, главное расхождение между метафизическими построениями Астафьева и Козлова возникли по вопросу о непосредственном сознании своей субстанции или своего я , в котором оба философа искали первоначало метафизики. Козлов справедливо замечал, что «мы оба признаем непосредственно данными акты », но вся проблема состоит в вопросе – «знаем ли мы о субъекте акта?» . Астафьев считает, что для непосредственного сознания достаточно самого акта внутреннего опыта, или, точнее, они просто тождественны друг другу. Тогда как, по мнению Козлова, в сознании следует различать субстанцию ( я ), деятельности и содержания деятельностей. «Здесь мое главное расхождение с А.А. Козловым» , – отмечает Астафьев.

Проблему обнаружения во всем содержании сознания простого и непосредственного знания Астафьев не считает трудной задачей, ибо сознание, по его мнению, необходимо и непосредственно знает о себе. Он и предлагает остановиться прямо на сознании , как на искомом начале и знания, и бытия. Козлов же избирает, по словам Астафьева, окольный и небезопасный путь. Для Козлова простое начало сознания – это сознание наших деятельностей и состояний, и сознание нашей индивидуальной субстанции, нашего я , наше единичное самосознание. Астафьев считает такой поворот мысли искусственным, не бесспорным, а порой и произвольным, и неверным. Философа сильно смущает, что элементов простого, непосредственного сознания, которые все философы так долго ищут, Козлов сразу находит много , для Астафьева даже «чересчур уж много!» .

Козлов действительно в своем анализе непосредственного сознания разносит в две группы наше сознание своих деятельностей и состояний и наше сознание своего я . «В №3 [«Своего слова»] Козлов особенно подчеркивает необходимость этого отношения между элементами бытия ( я , деятельность, содержание) для их собственной реальности и предостерегает от отождествления бытия как с одной субстанцией я , так и с одной деятельностью» . Астафьев протестует: «Если сознание знает о себе самом , то только в сознающей деятельности и как о сознающей деятельности» . Если же сознание знает о себе, как деятельности и знает еще как-то иначе о себе, как о субстрате своем, то оно уже ничего не знает ни о себе, как сознании, ни о себе, как сознательной деятельности, но только как и о всяком другом внешнем себе объекте. Как субъект, по заверению Астафьева, оно есть только сознание, только деятельность, а не субъект сознания и деятельности.

Сознающая деятельность – единственное непосредственно-ведомое себе бытие, а, следовательно, она является исключительно метафизическим началом, притом не искусственно построенным, не продуктом сложного мышления, а началом бесспорным, очевидно и непосредственно данным. «Признавая необходимость метафизического начала, – подводит итоги своей критики Астафьев, – я признаю, что оно дается только в непосредственном знании. Таковым же я могу считать только самое сознание, знание о себе сознающей деятельности , как именно деятельности , а нее ее субстрате (субстанция А.А. Козлова) и результате, т.е. содержании (объект). Истинно-сущим для меня является знающая о себе деятельность (сознание), единство которой – именно в ее отнесении к себе, знании о себе – независимо от какой-либо вне этой непосредственно сознаваемой деятельности субстрата или объекта ее» .

Астафьев предполагал, что его интерпретация природы внутреннего опыта оправдана и продуктивна как в области психологии (что было важно для Астафьева, как профессионального психолога), так и в области нравственной философии. Для психологии этого достаточно, потому что в акте внутреннего опыта сразу даны в единстве и представление (ведомость), и воля (усилие), и чувство (степень усилия), т.е. все три базовые психологические способности человека. Для этики этого достаточно, потому что в акте внутреннего опыта есть элемент самоопределения и суждения о себе самом, на основании которых можно выстраивать всю классическую этическую проблематику.

Предполагал Астафьев снять с помощью того же понятия акта внутреннего опыта и затруднение с объяснением реальности внешнего материального мира и человеческого тела. Объяснить внешний мир, наше тело, а также и бессознательную область душевной жизни из актов внутреннего опыта можно с помощью идеи, что сознательные акты постепенно становятся автоматическими, бессознательными и ограничивающими сферу и власть сознания. «Почему же робеть перед представлением о мире как о совокупности таких ограничивающих себя, организовавшихся сознаний, когда и самое понятие вещества всецело сводится на границу действия, сопротивления?!» - восклицает в итоге Астафьев.

В своей ответной реакции Козлов не проявил большой активности, не развернул возможные со своей стороны аргументы, но ограничился несколькими замечаниями. Во-первых, он упрекает Астафьева в недостаточном понимании своих идей, в неясности употребляемой терминологии (особенно термина «опыт»), в поспешности выводов .

Существенное расхождение между философами Козлов отмечал в вопросе о субстанции. Он считал, что опасения Астафьева, будто неизменность и деятельность субстанции несовместимы и грозят уклонением или в материализм, или в гегельянство – напрасны. Неизменность субстанции, по Козлову, есть необходимое условие мыслимости всякого процесса развития . Отрицая самостоятельность субстанции, считая ее производным началом, Астафьев неизбежно допускает отождествление субъекта ( я ) с той или иной его функцией (разум, воля) . Козлов упрекает Астафьева в чрезмерном подражании Фихте. Сам же Козлов акцентирует внимание на своих симпатиях к Лейбницу, хотя и требует серьезно «преобразовать» его философию .

Козлов первым высказал мнение, что астафьевская трактовка внутреннего опыта сложилась под влиянием Фихте. В подтверждение этой мысли, он ссылается на сочинения Астафьева и свои личные с ним беседы при встречах в Киеве в начале 1880-х гг. Современный исследователь Н.К. Гаврюшин вообще видит принципиальное родство Фихте и Астафьева, которые чуть ли не равно мере философски обосновывали православное умное делание .

На самом деле, свое отношение к Фихте Астафьев сам достаточно ясно сформулировал. Система Фихте для него – один из примеров философии монизма, примата логики над моралью и жизнью. Философия Фихте «насилует здравый смысл, отрицает коренный факты общечеловеческого сознания», это шаг назад в сравнении с Кантом . Уже только по этим причинам система Фихте не может быть признана Астафьевым в полном объеме и без оговорок. Но более серьезное расхождение заключалось в другом.

Астафьев считал, что «акт самосознания не есть безусловный акт, независящий ни от какого готового содержания сознания… Мы самосознание считаем возможным, – писал он, – только под условием конкретного сознания; самосознание только дает содержанию сознания форму объекта , ставит сознаваемое как объект, и самое сознание объектов признает за себя самого , за свое сознание. Таким образом, самосознание у нас является сознанием сознания , второй потенцией сознания…» . У Фихте же самосознание – чистое всеобщее я, действительность которого очень сомнительна для Астафьева. « Сознание сознания, – продолжает Астафьев, – давая ту форму всеобщего единства всему содержанию сознания, всему сознаваемому, – форму, ради необходимости которой для деятельностей мышления считается необходимым невстречаемое в действительности чистое я , – следовательно, вполне выполняя задачу последнего, только постулируемого, и в то же время действительно существуя везде, где есть мышление о предметах в представлениях о них, – устраняет необходимость постулата чистого я со всеми его неразрешимыми задачами… Нельзя смешивать, – заключает Астафьев, – это являющееся самосознание, о котором я говорю, с безусловным, трансцендентным актом я , создающем объект (не имея его данным уже), – у Фихте-отца» .

Если у Фихте самосознание, объект, субстанция есть результат сложнейшей диалектики абсолютного Я, то астафьевский внутренний опыт все свои качества имеет сразу как данное и самоочевидное. Внутренний опыт Астафьева совершенно нагляден, виден. Самосознание здесь играет роль лишь формальной закономерности, оно придает индивидуальному эмпирическому самосознанию, несостоятельному самому по себе, характер закономерного, всеобщего и единого, и не создает в результате сложнейшего диалектического саморазвития это эмпирическое самосознание, но берет его просто как уже ему данное, наличное. И еще одно существенное различие двух философов: Астафьев не допускает никакого бессознательного во внутреннем опыте, в отличие от Фихте, который такую возможность допускал.

Несомненно, однако, что Фихте оказал на Астафьева влияние в одном отношении. Это идея о том, что «одно самосознание существует только как акт , есть непосредственный акт, а не состояние или последование состояний» . Астафьев ссылается на известное положение Фихте, что самосознание нельзя доказать и показать, его можно только « самому , своим актом и для себя произвести , в нем и только в нем нам дана чистая деятельность; с ним совпадают понятия воли, как чисто деятельной» . Там, где Фихте приближается к тому направлению философии, которое позже получит имя феноменологии (например, в «Фактах сознания» ), там он находит сочувствие и понимание Астафьева.

Причина подобной симпатии со стороны Астафьева заключается в том, что в своем понимании внутреннего опыта как акта ведомой себе деятельности самосознания субъекта ( я ) он сам двигался в сторону преодоления традиционного эссенциализма европейской метафизики. Именно в этом стремлении философия Астафьева, как и его полемика с Козловым о первоначалах метафизики, представляет в наше время не только исторический интерес.

О П.Е. Астафьеве см.: Прасолов М.А. Социально-философские и антропологические воззрения П.Е. Астафьева (1846-1893 гг.). СПб., 2001. Канд. дисс. О творчестве А.А. Козлова см.: Аскольдов С.А. Алексей Александрович Козлов. СПб., 1997.

Козлов А.А. П.Е. Астафьев как философ (некролог) // Вопросы философии и психологии. 1893. Кн. 18. С. 123.

РО ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. № 227. Л . 4. См .: Вебер А. История европейской философии. Киев, 1882.

ОР РНБ. Ф. 349. №9. Л. 3-3об.

Там же. Л. 3об.

Астафьев П.Е. Новый труд профессора А.А. Козлова // Московские ведомости.1888. №278. 7 октября; Козлов А.А. Объяснение с П.Е. Астафьевым // Свое слово. Киев, 1889. Вып. 2. С. 139-153; Астафьев П.Е. Рец.: Свое слово. Киев, 1888-1889. Вып. 1-2 // Русское обозрение. 1890. №1. С. 449-462; Козлов А.А. Два слова по поводу статьи П.Е. Астафьева // Свое слово. Киев, 1890. Вып. 3. С. 150-152; Астафьев П.Е. Рец.: Свое слово. Киев, 1890. Вып. 3 // ВФП. 1890. Кн. 5. С. 107-116; Козлов А.А. П.Е. Астафьев как философ…

Астафьев П.Е. Рец.: Свое слово. Киев, 1888-1889. Вып. 1-2… С. 455.

Там же. С. 461. О проблеме очевидности и достоверности в философии П.Е. Астафьева см.: Прасолов М.А. К последней достоверности: В.С. Соловьев и П.Е. Астафьев о субъекте как метафизическом принципе // Credo new . Теоретический журнал. СПб., 2004. №3(39). С. 49-59.

Деррида Ж. Письмо и различие. СПб., 2000. С. 17, 92.

Там же. С. 38.

Астафьев П.Е. Рец.: Свое слово. Киев, 1888-1889. Вып. 1-2… С. 461.

Козлов А.А. Объяснение с П.Е. Астафьевым… С. 139-140.

Астафьев П.Е. Новый труд профессора А.А. Козлова… С.3.

Там же.

Там же.

Там же. С. 4.

Там же.

Там же.

Там же.

Козлов А.А. Объяснение с П.Е. Астафьевым… С. 145-146.

Астафьев П.Е. Рец.: Свое слово. Киев, 1890. Вып. 3… С. 109.

Астафьев П.Е. Рец.: Свое слово. Киев, 1888-1889. Вып. 1-2… С. 458-459.

Астафьев П.Е. Рец.: Свое слово. Киев, 1890. Вып. 3… С. 109.

Астафьев П.Е. Рец.: Свое слово. Киев, 1888-1889. Вып. 1-2... С. 460.

Астафьев П.Е. Рец.: Свое слово. Киев, 1890. Вып. 3… С. 109.

Астафьев П.Е. Новый труд профессора А.А. Козлова… С. 3.

Козлов А.А. Объяснение с П.Е. Астафьевым… С. 139-142.

Там же. С. 143.

Козлов А.А. П.Е. Астафьев как философ… С. 125.

Козлов А.А. Объяснение с П.Е. Астафьевым… С. 144; он же. П.Е. Астафьев как философ… С. 123.

Козлов А.А. П.Е. Астафьев как философ… С. 123, 125.

Гаврюшин Н.К. Забытый русский мыслитель//ВФ. 1996. №12. С. 78.

Астафьев П.Е. Монизм или дуализм? Понятие и жизнь. Ярославль, 1873. С. 62.

Астафьев П.Е. Опыт о свободе воли // Русское обозрение. 1896. №10. С. 528.

Там же. С. 528-529.

Там же.

Там же.

См.: Фихте И.Г. Сочинения в 2-х тт. СПб., 1993. Т. 2. С. 797-798.

 
 

CREDO - копилка

на издание журнала
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку